Баннеры

TMNT: ShellShock

Объявление


Добро пожаловать на первую в России форумную ролевую игру по "Черепашкам-Ниндзя"!

Приветствуем на нашем проекте посвященном всем знакомым с детства любимым зеленым героям в панцирях. На форуме присутствует закрытая регистрация, поэтому будем рады принять Вас в нашу компанию посредством связи через скайп, или вконтакт с нашей администрацией. В игроках мы ценим опыт в сфере frpg, грамотность, адекватность, дружелюбие и конечно, желание играть и развиваться – нам это очень важно. Платформа данной frpg – кроссовер в рамках фендома, но так же присутствует своя сюжетная линия. Подробнее об этом можно узнать здесь.

Нужные персонажи


Официальная страничка ShellShock'a вконтакте
Skype: pogremuse ; rose.ann874


Форум о Черепашках Ниндзя Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOPВолшебный рейтинг игровых сайтов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TMNT: ShellShock » V игровой период » [C5] Believe and Betrayal


[C5] Believe and Betrayal

Сообщений 1 страница 10 из 11

1

http://s6.uploads.ru/dTDZp.png
Дата и место:Ночь с 24 на 25 июля
Персонажи: Alopex, Michelangelo

Краткий анонс: Что чувствует разбитое сердце?
Что видят глаза предателя?
Как смирится с настоящим и забыть болезненное прошлое?

Микеланджело попал впервые в жизни в такую передрягу, из которой невозможно выбраться,
сколько не тыкайся в острые углы своей комнаты. Его лучшая подруга, Ло, беспричинно напала на него и братьев, оказавшись под влиянием психотропной сыворотки, покалечила его, оставив на память два уродливых шрама крестообразно пересекающих веснушчатую физиономию мутанта. Она была не в себе и Микеланджело понимал... Черепашка простил ее за это, он хочет все вернуть, все наладить, чтобы было как раньше - для него это просто и очевидно. Но только вот его снежная подруга совсем не собирается себя прощать за содеянное...

+1

2

Memory comes when memory's old
I am never the first to know
Following the stream up North
Where do people like us float

Кожеголовый не солгал: никому и в голову не пришло искать ее здесь... Если, конечно, ее вообще хоть кто-нибудь искал.

Как бы то ни было, Алопекс вполне устраивало такое положение вещей. В те редкие минуты, когда ее рассудок был способен мыслить трезво, лисица с замиранием сердца прислушивалась к своему безмолвному окружению, нервозно дергая ушами из стороны в сторону, реагируя подчас на самые обыкновенные, ничем не примечательные звуки, как если бы те могли таить в себе некую скрытую опасность. Так, в тихом гуле канализационных труб ей чудились чужие голоса, а в звоне изредка срывающихся с потолка водяных капель и копошении грязных подземных крыс — чьи-то осторожные, крадущиеся шаги, порой настолько явные, срывающиеся на топочущий, стремительно приближающийся к ней бег, что Ло в испуге вздрагивала всем телом и по-детски загораживалась обеими руками, ожидая, что ее вот-вот схватят из темноты. Ничего подобного, разумеется, не происходило, но она все равно никак не могла отделаться от этого тягостного, мучительного ожидания надвигающейся опасности, особенно усиливавшегося в те моменты, когда ее начинало клонить в сон. А спать ей хотелось как никогда часто... Первые сутки она вообще лежала не вставая, беспрестанно корчась, ерзая, ворочаясь и больно царапая себя когтями в глубоком забытье, пока ее терзаемый лихорадкой организм отчаянно пытался перебороть действие наркотика. Затем, наступил краткий период "затишья", когда вконец замученная мутантка ненадолго пришла в себя и даже переговорила с Кожеголовым — последний был ужасно встревожен ее состоянием и в очередной раз предложил девушке перебраться в штаб-квартиру Братства Мутанималов, где она наверняка получила бы надлежащую помощь и уход... На худой конец, крокодил мог бы сам отправиться к черепашкам и привести их прямиком сюда, тем более, что те, оказывается, уже вовсю разыскивали свою пушистую подругу. Слава богу, Алопекс сумела отговорить его от этой затеи, однако на этот спор ушло немало сил и времени. В конце концов, Кожеголовый оставил ее в покое, с понурым видом уплетясь куда-то во тьму: бедолаге было до крайности нелегко скрывать правду от своих товарищей, Ло очень хорошо это понимала, но их друзья... его друзья, не должны были знать о том, где она сейчас находится. Никто не должен был знать.

"Они все равно не смогут меня простить," — с усталостью думала она, и всякий раз не могла сдержать тяжелого, тоскливого вздоха, от которого все внутри покрывалось слоем прозрачного белого инея. Снаружи тоже было очень холодно, но с этим холодом Ло худо-бедно справлялась благодаря своему пышному меху и принесенному Кожеголовым толстому матерчатому одеялу, в которое она заворачивалась едва ли не с головой, прячась в нем не только от сырости и стужи, но и от своих ужасных, непрекращающихся видений. Что во сне, что наяву — все было одинаково: непроглядный черный сумрак вокруг нее оживал тысячей рубиново-алых глаз, дышал и пульсировал, точно живое существо; неотрывно смотрел ей в душу, дожидаясь, когда она наконец уснет, истерзанная лихорадкой, страхом и виной. Тогда из темноты неизменно выглядывало кое-что похуже, например, шаркающий, истекающий кровью Майк с жуткой крестообразной раной на лице и остекленевшими, бесцветно-серыми глазами. Тогда Алопекс молча бросалась ему навстречу, но обычно не успевала ступить и нескольких шагов, как он сам падал ей на руки, притом молча рассыпаясь на куски, которые мутантка потом тщетно пыталась собрать воедино. Либо, она открывала глаза, потревоженная низким звериным рычанием, и обнаруживала над собой здоровенную снежную тварь, капающую окровавленной пеной с обнаженных в жутком оскале клыков — можно сказать, что саму себя, алчущую новых жестоких убийств. Таких кошмаров было много, всех и не перечислишь, и всякий раз Ло в искреннем ужасе подскакивала на своем ложе и какое-то время с искаженным лицом пялилась во тьму перед собой, с хрипом вбирая грудью затхлый воздух подземелья... А затем с тихим стоном пряталась под свое рваное покрывало, точно ребенок, желающий таким образом оградить себя от страшных подкроватных монстров. Только вот ее монстры не прятались под кроватью — они шныряли в темноте, ползали по стенам и потолку, сидели рядом с ней, жили в ее собственной шкуре, дышали ее легкими и смотрели ее глазами. Она сама была монстром, а монстрам не пристало выходить на свет и заводить друзей.

И о чем она только думала... Как ей вообще могло прийти в голову, что она сможет что-то изменить.

I'm laying down, eating snow
My fur is hot, my tongue is cold
On a bed of spider web
I think of how to change myself

Все было зря. С самого начала, она ни на минуту не должна была забывать о том, кем ее сделали Шреддер и его люди — живым инструментом, безвольным и хладнокровным орудием для убийств, не более того. Микеланджело и его братья напомнили ей о том, что возможна и другая, давно позабытая ею жизнь в окружении близких и друзей. Тихая, размеренная, спокойная... без лишних страхов и тревог. Но это уже не ее жизнь, она больше никогда не сможет к ней вернуться; Клан Фут ни за что не оставит ее в покое, не даст жить так, как ей самой этого хочется... По крайней мере, до тех пор, пока она не покинет этот город. Быть может, если она уйдет достаточно далеко... куда-нибудь на север, в ее родные края, под надежную защиту непроходимых таежных лесов, куда в жизни не сунется ни один фут... Да, у Клана некогда была своя лаборатория в Фэйрбэнксе, но теперь она сожжена дотла, и Шреддеру нет резона восстанавливать эти никчемные руины — равно как и возвращаться к прежним исследованиям. Ничем другим север ему не интересен, а значит, там Алопекс наконец-то сможет вырваться из-под его надзора, заполучив драгоценную свободу. И ее друзья... ее бывшие друзья тоже будут в безопасности. Еще бы, ведь белошкурая предательница окажется далеко от их убежища и больше никому не причинит вреда. По-крайней мере, Ло очень сильно хотелось в это поверить... Чем больше времени девушка проводила в этом позабытом всеми богами темном закутке, тем больше она укреплялась в мысли, что так будет лучше всего — как для нее самой, так и для семейства Хамато. Конечно, путь на Аляску до крайности не близок, но она его осилит. У нее просто нет другого выхода. Она либо уйдет, либо так и будет безвыходно торчать в подземельях, боясь высунуть нос наружу. Или ее найдут футы. Или еще хуже — Майки...

Пожалуй, встреча с Микеланджело пугала ее в разы сильнее всего остального.

И все-таки, она должна была его увидеть. Она понятия не имела, зачем тот ее ищет — Кожеголовый говорил, что братья не на шутку встревожены ее исчезновением, но Ло довольно слабо в это верилось. То есть, да, это было очень похоже на бедолагу Майка, но разве у его семьи не было других, более серьезных забот, вроде нынешней слепоты Донателло, о которой она так же узнала со слов крока? Хотя та, кажется, уже постепенно проходила, но Алопекс все равно упрямо убеждала саму себя в том, что ей не стоило так скоро показываться на глаза Сплинтеру и его ученикам. Они наверняка злы и обижены, и не понимают, что за ужасные обстоятельства подтолкнули Алопекс к предательству. Она ранила Микеланджело... И не просто оцарапала или укусила, хотя уже одно только это могло бы с легкостью настроить против нее весь Клан Хамато — она едва не убила того, кто дважды спас ей жизнь, того, кто без колебаний предоставил ей защиту, еду и кров... того, кто все это время относился к ней как к самому верному и близкому другу, буквально утопив наемницу в бездонном океане душевного тепла и искренней заботы. Те раны, что он получил в ходе нападения... Алопекс знала, что они не исчезнут бесследно. Черепашка до конца своих дней обречен ходить с уродливыми шрамами на руках и лице — и все благодаря ей. Так-то она отплатила за чужое милосердие?

"Но я не хотела этого," — одна только мысль об этом вынуждала ее жмуриться в непосильном отчаянии, прижимая треугольные уши к голове и пряча морду в собственных коленях. — "Почему... почему ты не защищался?!" — потому что он не ждал, что она его атакует, вот почему. Забавно... Ранее Алопекс казалось, что она не сможет ненавидеть Шреддера еще больше, чем она уже ненавидела его до этого. Как выяснилось — сможет, и еще как! Вот только сложившейся ситуации это не изменит. Как бы сильно она ни злилась, она все равно не сможет добраться до лидера Клана Фут и отомстить ему за все страдания и унижения... По-крайней мере, сейчас не сможет. Возможно, когда-нибудь, спустя месяцы или даже годы... Когда она полностью оклемается и накопит силы для грядущего возвращения — тогда ей удастся выдрать его сердце из грудной клетки.... Если оно, конечно, вообще у него было, в чем Ло серьезно сомневалась.

Не может быть сердца у такого злого и безжалостного человека, как Ороку Саки.

А что насчет ее сердца?

"Я не смогу уйти, не извинившись перед Майком," — Алопекс устало накрыла лапой собственную туго замотанную грудь, рассеянно прислушиваясь к глухому, нервному перестуку под ребрами... и тут же резко отдернула ладонь, заслышав что-то в окружающей ее тьме. Кажется, шаги... Неужели ей опять что-то мерещится? Лисица невольно съежилась, будто бы желая слиться с голой кирпичной стеной за своей спиной, уже заранее морально подготавливаясь к очередному нашествию кошмаров и кровавых галлюцинаций. Ей страшно хотелось укрыться от них под одеяло, но Ло заставила себя сдержаться — хватит... От этого все равно никуда не спрячешься. Широко распахнув глаза, наемница с молчаливым ожиданием устремила взгляд в кромешную тьму, терпеливо дожидаясь того, что случиться дальше. Шаги явно становились громче и ближе, но это все еще могло оказаться обманным порождением ее воспаленного рассудка. Но вот вдалеке что-то ярко вспыхнуло, и обсидианово-черные тени с шипением расступились прочь: их вспугнуло сияние большого переносного фонаря в руке незваного гостя. Алопекс болезненно сощурилась, а затем и вовсе прикрыла лицо рукой — ее глаза давно отвыкли от света... И все же, она смогла различить силуэт пришельца — то был старик Кожеголовый, решивший навестить свою маленькую подругу.

Здравствуй, Алопекс, — проурчал он, ставя фонарь на пол рядом с ее импровизированным гнездом их старых пыльных тряпок. Лисица невольно подползла поближе к свету, а затем, подумав, поднесла озябшие лапы к нагретому стеклу. — Тебе полегчало? — в низком, клокочущем голосе крока отчетливо слышались нотки искренней тревоги и надежды. Ло просто не могла оставить этот вопрос без слабой, вымученной улыбки. До чего же он был милым, этот добрый зеленый великан... Страшно представить, чтобы с ней сейчас было, кабы не его помощь.

Уже намного лучше, — солгала она, все также грея руки в свете фонаря. Кожеголовый не умел толком выражать свои эмоции, но взгляд его неподвижных вертикальных зрачков казался обрадованным.

Это хорошо, — удовлетворенно подытожил мутант, присаживаясь на пол рядом с ней. — Вот, — он размотал какую-то тряпицу, обнаружив под ней тарелку с пельменями. Крупными такими, каждое размером с хорошее яблоко. — Я принес тебе поесть. Это Тао Шан сделал, он любит готовить. Нам всем нравится его стряпня. Я решил оставить тебе свою порцию, — ну вот как его можно было не любить после этого? Ло, по правде сказать, совсем не чувствовала голода, напротив, ее даже слегка замутило при виде и запахе пищи, но она усилием воли переборола эту тошноту. Если она собралась уходить отсюда, да еще и так далеко... Ей определенно точно требовались силы.

Спасибо, — она скинула покрывало с плеч и взяла одну из пельмешек в руку, мысленно подивившись тому, насколько она огромная. — Но ты тоже должен поесть, — Ло протянула вторую пельменину Кожаголовому, и тот с благодарностью принял сие скромное "подношение", слегка качнув при этом своей длинной зубастой мордой. 

Теперь, когда ты чувствуешь себя лучше, ты вернешься к Микеланджело и его братьям? — спросил он, внимательно наблюдая за тем, как Алопекс без особого аппетита вгрызается зубами в остывшее тесто. Та лишь удрученно покачала головой в ответ.

Нет... по-крайней мере, не сейчас, — она усилием проглотила крупный ком мяса. Странно, но вкуса она почти не ощутила. — Я... я собираюсь покинуть Нью-Йорк, Кожеголовый. Я возвращаюсь домой... на Север, — сказанное не на шутку встревожило бедного мутанта. Он даже опустил лапу с зажатой в ней пельмешкой, напрочь позабыв о еде.

Я ни разу не выходил за пределы города, Алопекс, — произнес он после долгого удрученного молчания. — Но даже я представляю, как далеко находится Север. Ты уверена, что осилишь этот путь?

У меня нет другого выхода. Я должна.

...Микеланджело будет очень расстроен.

Я сама скажу ему об этом... сегодня, — кое-как дожевав половину угощения, Ло неожиданно поднялась на ноги и тут же ухватилась рукой за стенку. Она не вставала уже несколько дней, и теперь ее ощутимо покачивало из стороны в сторону, но, кажется, она могла с этим справиться. — Я навещу его... но только не в убежище. Ты не мог бы... не мог бы помочь мне с ним встретиться? — девушка запнулась, не желая показаться чересчур наглой. В конце концов, Кожеголовый и без того слишком много с ней возился... Но без его помощи ей, увы, не справиться. — Пожалуйста... Ты был так добр ко мне, — видя сомнение в глазах мутанта, Алопекс сделала небольшой, хромающий шаг навстречу растерявшемуся крокодилу и, помешкав, осторожно обхватила лапами его большую чешуйчатую морду. Ей хотелось сказать больше, сполна выразив свою благодарность и признательность, но вместо этого Алопекс лишь устало ткнулась лбом в жесткую крокодилью переносицу, на несколько мгновений прикрыв свои потускневшие желтые глаза.

Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал.

A lot of hope in a one man tent
There's no room for innocence
Take me home before the storm
Velvet moths will keep us warm

Whispering...
Morning, keep the streets empty for me

Кожеголовый и в этом не подвел чужих ожиданий: каким-то необъяснимым образом, но крокодил сумел добиться того, чтобы их общий друг не только выбрался на поверхность в заранее условленном Алопекс месте, но и явился на встречу совсем один, без сопровождения братьев или кого-то из ребят. Наблюдая за ним из темноты, Ло просто не могла сдержать короткого, жалостливого вздоха, шелестом прокатившегося по округе — на широкой физиономии весельчака красовалось насколько больших пластырей, с грехом пополам скрывающих под собой сложенную в несколько слоев марлю напополам с ватой. Лисице было не то, чтобы сложно, невыносимо больно представить, что за ужасные на вид швы скрывались под ней: она ведь прекрасно помнила о том, какой глубины были нанесенные ею раны... Переведя взгляд на руки юноши, Алопекс еще какое-то время молча рассматривала многочисленные бинты на его запястьях и предплечьях, невольно возрождая в памяти те страшные мгновения, когда она остервенело вгрызалась зубами в чужую кожу, доставая клыками едва ли не до костей. И, пожалуй, если бы Майку не пришло в голову развернуться лицом в направлении ее укрытия, Ло так бы и зависала дальше, перебарывая собственные страх и вину. Испугавшись того, что он заметит ее раньше времени, лисица белесой тенью переметнулась в другое место, вроде бы, сумев остаться незамеченной: мутант, по крайней мере, не стал окликать ее по имени, но все-таки инстинктивно огляделся по сторонам — наверное, ощутил чужое присутствие. Взгляд его казался таким усталым и... безнадежным? Алопекс невольно сглотнула, продолжая следить за ним с почтительного расстояния, все также не решаясь выйти на свет. Он, должно быть, догадывался... Она специально попросила Кожеголового не говорить о том, кто именно мог ждать Майка посреди хорошо знакомой ему заброшенной стройки, но ведь ее приятель отнюдь не дурак. Об этом месте знали лишь они вдвоем, не считая, конечно, Рафаэля и Донателло — но причем здесь эти двое?

Ло?... — да, так и есть. Он знал. Знал, что это была она. Алопекс молча прикрыла глаза, собираясь с духом... а затем бесшумно выступила из тени за спиной мутанта, однако же, по-прежнему не решаясь подойти к нему ближе. Тусклый свет луны знакомого посеребрил мех ее пышного, но грязного и всклокоченного хвоста — вся верхняя часть тела наемницы, включая ее ушастую голову, пряталась под тем же старым бежево-серым покрывалом, под которым она укрывалась все эти дни. Правда, теперь оно было уже не просто одеялом: Алопекс умудрилась сделать из него подобие короткой рваной накидки с капюшоном и всерьез намеревалась продолжать в нем свой путь на Север. Ну а что, ничего другого у нее все равно не было.

Я здесь, Майки, — сипло, как-то даже надтреснуто откликнулась она на тихий зов своего друга. Разумеется, Микеланджело тотчас обернулся на ее голос, да так резко, что мог бы с легкостью повредить себе шею. Бледно-голубые глаза расширились при виде блудной наемницы, и Микеланджело всем телом поддался ей навстречу, как видно, желая сгрести песца в охапку, но Алопекс не позволила ему приблизиться. Едва заметив это его порывистое движение, Ло тотчас проворно отскочила прочь, сохраняя безопасную дистанцию. — Не подходи ко мне! — рыкнула она, пожалуй, чересчур грубо и властно... а затем широким прыжком сиганула обратно в тень, но лишь затем, чтобы неожиданно выглянуть из-за кучи строительного мусора неподалеку. — Стой где стоишь... ни шагу больше, — шерсть на ее хвосте нервно вздыбилась, выдавая охвативший мутантку страх. Сгорбившись, Ло опустилась на корточки перед растерянно замершим поодаль юношей, по-звериному упершись одной рукой в землю под собой. Ей не хотелось, чтобы Майки видел, как сильно дрожат ее лапы... Да и вообще рассматривал ее вблизи. Ей-богу, увиденное бы совсем ему не понравилось.

Не надо... подходить ближе.

Morning, keep the streets empty for me
Morning, keep the streets empty for me
Uncover our heads and reveal our souls
We were hungry before we were born

Отредактировано Alopex (2017-08-25 04:49:31)

+2

3

Dusty roads
Hopeless nights
Looking at blinding lights
Saw your ghost here tonight
It lingers on and I feel your life
Pulling me back to the place
But the thought of staring back at you
is more than I can face

Мир его давно разделился на крупные куски, еще с уходом старшего брата.

Они парили в пространстве и переворачивались с ног на голову, а сам черепашка терялся в этом хаосе, терялся и падал, падал и не мог поднятся. Он долго не мог поверить в то, как резко переменилось все там, где ему казалось было самое надежное, самое родное место, что существовало во Вселенной. Он чувствовал себя потерянным в космосе космонавтом среди тысячи звезд, когда его родная звезда, та самая где его дом, его семья, отторгла его как ненужный мусор. И ему не за что было ухватиться. Он не мог вернуться обратно, не мог ничего сделать со своим пространственным одиночеством...

Пока не появилась Ло.

Она была как веревочка. Тоненькая, белая нить, путь к его планете, к его родной обители. Он был все еще далеко, и добраться до дома все так же тяжело, но он упорно двигался вперед, перебирая в руках свою светящуюся в темноте путеводную ленту и знал, что рано, или поздно, он вернется, и все станет как прежде, как было до того, как... Наверное Алопекс была для него таким же светлым маячком, отвлекающим его от тяжелых мыслей, принуждающая Майка смотреть на себя, думать о себе, а не о трагическом распаде команды, как были новые друзья братьев. Если так подумать, у Микеланджело никогда не было никого, кроме его семьи. Кто в нем нуждался?
Кому была нужна двухметровая говорящая черепаха, едва, впервые за всю жизнь выползжая на свет божий и ничего не знающая о родном городе априори, потому что даже интернет и телевидение не поможет сделать тебя... настоящим горожанином?

Он и правда был эдаким космическим героем, слишком далеко пробывшим от обитаемых планет. Совершенно забывшим запах воздуха после проливного дождя, мягкость зеленой травы под ногами и свет обыкновенного солнца, а не жаркий и одновременно холодный отблеск умирающих звезд за много миллионов киллометров. Ло помогала ему быть более живым. Помогала ему не забывать о многих вещах, что были ему так дороги. Конечно эта снежная, крохотная девчушка-лиса не могла заменить ему брата и при всем желании не заполнила бы эту пустоту в карте сердца юного ниндзя, но... Зато там появился новый уголок для нее, закуток не меньшего размера и значимости, припорошенный сахарным снегом, с горами из марципана и большой рекой носящей имя Алопекс, с плотами в виде огромной пиццы. Как часто Микеланджело во сне гулял вместе с девушкой под руку по запутанным тропам загадочного леса среди бескрайних белых полей. Они играли в снежки, кормили с рук огромного кита живущего в речке и танцевали с белыми оленями - жителями белых лесных дебрей.

Она, и вся его страна Алопекс, среди стран Донателло, Рафаэль, Сплинтер, Эйприл и пустующей страной Леонардо, была белой, как полярная звезда.
Белой, как чистый лист бумаги, дожидающийся слов писателя, когда тот с готовностью заносит ручку, чтобы написать первую фразу. И начать ту же самую историю о предательстве, которую Микеланджело хотел бы больше никогда не слышать...

И снова мир крошился, его осколки становились все меньше, а раны глубже... но в этот раз Майки знал что делать. Знал как все исправить. Знал, что просто надо было вырвать ту страницу с черной кляксой трагедии, что навсегда оставила след не только в душе, но и у него на лице - и написать новую историю.

Он знал что произошло.

Конечно все не прошло бесследно, и даже с новым лекарством, а вернее сказать, сывороткой, что по словам Ди и Моны "являлась каталитическим веществом, помогающим быстрее живым клеткам делиться и восстанавливать организм, ускоряла природную регенерацию тканей блаблакакжеболитголова", Микеланджело лежал в лежку, и первый день просто был не в силах даже глаза открыть. Впрочем это было невозможно - Мона и Ди штопали его не один час, периодически вкалывая обезболивающее и трясясь над его изуродованной миной с ватками, антисептиками и шелковыми нитями, и Майки не то что не хотел им мешать его лечить - не мог. Раз за разом он проваливался в пустоту, в этот черный космос, теперь уже лишенный всякой связывающей его с реальностью нитью, потерянный и одинокий, и очень неохотно просыпался, выныривая из своего забвения, чтобы вяло ответить на парочку вопросов. Единственный вопрос. который возникал у него самого, - Где Ло?...

And it's a long way down
From where I used to rest my head
And it's safe and sound,
If only I could turn around.
There's no direction where I stand
Just dead end signs and wasted land.
And it's a long way down
To you

Песца так и не смогли найти - она убежала в подворотни Нью-Йорка и отчаянно не желала выходить на контакт. Раф обегал все, что только мог, припахав к этому занятию и свою возлюбленную. Даже Эйприл и их новый дружок Кейси постарались помочь отыскать бедную девушку, которой жестко промыли мозги. Они искали как в трущобных районах, так и в центре, в Гарлеме - везде! Алопекс было действительно плохо, и это понимали все. Но так же понимали, что не смотря на слабые убеждения Майка, де, она уже пришла в себя и совершенно не опасна, пушистая наемница все еще представляла серьезную такую угрозу для каждого из Хамато в отдельности и их друзей. Поэтому Донателло не пустил Мону на поиски, поэтому Рафаэль искал девушку в паре с Ниньярой, а Эйприл составил компанию Джонс, едва узнал про "буйнопомешанную сорвавшуюся с цепи лису-убийцу".
Но едва ли это принесло хоть какие-то результаты, пока в убежище не зашел терзаемый совестью Кожеголовый.

Крокодил успокоил микеланджело тем, что рассказал ему про Алопекс - та была почти в порядке, но ей хотелось побыть одной и она просила ее не искать и не тревожиться за нее. Что, разумеется, было попросту невозможно - Страна Алопекс в его сердце тосковала без своей "королевы" и покрывалась пылью, хоть и медленно но верно выныривала из страшной черни в которую было погрузилась поначалу. Майки хотел ее увидеть. Так или иначе.
Он должен был убедиться, что с нею все хорошо. И он чувствовал... нет, он был уверен, что она нуждается в нем! Сейчас, как никогда. Но... что он мог сделать? Сейчас он беспомощен и слаб, и себе то помочь не в состоянии, что уж говорить о психологической помощи другу. Ему оставалось только ждать. Ждать и надеиться, что мутантка сама переживет эти страшные мгновения в гордом одиночестве и вернется обратно в убежище. Серьезно, он же не винил ее в случившемся. Это все клан Фут и его дьявольские штучки. Микеланджело считал, что все это понимают.
И что сама Ло не винит себя. Подумаешь, лицо ему поцарапала?
Какая разница. Он же черепаха, да и не выступать ему на публике.
Главное, чтобы она вернулась.

Но она не возвращалась. Словно совсем не хотела его видеть.
Почему?

---

- "Послушай," - мысленно обращался к притаившейся в глубинах большого "ничего" Майк, молча пялясь в потолок собственной комнаты, словно парализованный овощ, - "Я ничего не прошу, я просто хочу увидеться с тобой и поговорить. Это же не сложно, да? Мы оба понимаем, что ты не виновата, все хорошо. Вернись и давай про все... забудем? Мы же друзья, друзья прощают ошибки друг друга." - Он вздыхал и перебинтованная рука тянулась к полупустой чашке с травяной настойкой, заботливо оставленной изобретателем у него на тумбочке. Микеланджело тяжело делал один глубокий глоток - горло драло так, словно он был сильно простужен, но не было ни головной боли, ни температуры... он ничего не чувствовал кроме того, как у него першило и хотелось раскашлятся на все убежище, - "Ничего еще не потеряно Снежинка." - я не верю в это.
---

Чуть позже Микеланджело перемещался по дому, подобно зеленому зомби. Он был зрячим и прекрасно видел, куда шел, но все равно тыкался в углы и косяки, словно слепой щенок, послушно поворачиваясь куда поставят, и делая что скажут. Он устал. Ему надоело. Ему ничего не хотелось - черепашка прочно занял место перед телевизором, игнорируя всех и вся, хотя это было даже как-то невежливо хотя бы по отношению к Мастеру Сплинтеру! Из-за аппатичного состояния вечно полудремлющего весельчака старому крысу приходилось отвлекаться своими любимыми сериалами сидя в кресле, лишь бы не беспокоить "больного" сына. Можно ли позеленеть еще больше, чем уже был цвета морского зеленого горошка черепашка? - "Я словно навернул глупый круг и вернулся на место, откуда только начал свое путешествие," - утомленно размышлял вслушиваясь в монотонный голос героев очередной мыльной оперу, крепко смежив сухие, воспаленные веки, - "Круг за кругом, круг за кругом. Это слишком длинное путешествие. Мне нужно остановиться," - Тяжелая дрема обволакивала ватным одеялом, пока мутант безвольно растянулся поверх клетчатого одеяла, положив лапу на грудь. Сплинтер снова пытается поговорить с отрешившимся и ослабленным юношей, подав свой скрипучий, старческий голос, осторожно касаясь когтистой ладонью исцарапанного плеча весельчака. Микеланджело нервно дергается в своем гнезде между сидением и спинкой дивана, сбивая ступнями покрывало, пытаясь развернуться к пожилому мутанту выпуклым карапаксом, на котором, как и на всем его теле красуется парочка пластырей заклеивающих непривычно глубокие трещины между многоугольниками рисунка, - Не надо, отец, - бубнит Майк себе в нос, даже не глядя в сторону Сплинтера.
Он не хотел напутственных речей, или утешений. Сейчас он в этом, как непривычно для вечно маленького в душе юнца, совершенно не нуждался.

---

Кожеголовый снова вернулся, застав на этот раз черепашку не в постели, а на кухне. Майк, естественно, по причине здоровья плиты не касался, но семейство голодным не оставалось благодаря кулинарным навыкам Моны и Сплинтера. И сейчас подросток угрюмо восседал на высоком стуле перед полупустым столом с единственной стоявшей на нем тарелкой до краев наполненной влажно чавкающей геркулесовой кашей. Черепашка сгорбившись возвышался за своим безвкусным "обедом", вяло размазывая глубокой ложкой по стенкам содержимое посудины. Поднимая вязкую кашицу на ложке, подросток уныло наблюдал за тем, как та с чавканьем падала обратно, разбрызгивая все больше и размазывая по столу геркулесовые разваренные "зерна".
Когда морда зубастой рептилии сунулась в крохотное помещение, активно шевеля большими ноздрями, Микеланджело чуть концы не отдал, замахнувшись несчастной кашей в нежданного гостя. Но довольно быстро пришел в себя, быстренько поставив фарфоровую плошку со звоном обратно на столешницу, и оживленно спрыгнув на пол. При этом юноша опасно пошатнулся, заваливаясь куда-то назад, словно не в силах удержать собственный панцирь в положении перпендикулярно полу, но тут же крепко вцепился рукой в стол. С горем пополам, но довольно крепко сбитая конструкция, специально для того, чтобы за нею могли чинно восседать такие здоровые ребята, без опаски разнести столик в щепки, удержала покачивающегося неваляшкой шутника.
- Кожеголовый? Какие новости? - Майк прекрасно понимал, что мутантка не придет в убежище. Пока не придет. Все, на что он мог в принципе надеяться, это на порцию обнадеживающих вестей через их общего знакомого. Хотя крокодил и так себе посыльный, но свои "обязанности" мутант выполнял точно. Микеланджело нетерпеливо воззрился снизу вверх на своего приятеля, покачиваясь из стороны в сторону, после чего все же решил присесть. Забравшись обратно на высокий табурет, подросток вновь требовательно уставился на молчавшего крокодила, который неловко почесывал свое светлое брюхо, нависая мордой с длинными и широкими челюстями прямо над столом, едва не роняя слюни в чужую тарелку.

- Что-то случилось? - с нажимом произнес юноша, не отводя взгляда от безобразной мутантской морды старого приятеля.
Для Кожеголового было большим откровением видеть своего друга, который обычно встречал его с радужной улыбкой во всю конопатую физиономию, в таком недовольном и мрачном виде. С располосованным лицом, перетянутым бинтами и с аккуратными, хирургически-точными швами наискосок, что делало серую мордаху шутника еще страшнее, еще злее... еще безнадежнее.
- Ты хотел мне что-то сказать? - еще раз спросил молчаливого ящера подросток, теперь уже сложив руки на пластроне и раздраженно ударив коленом по ножке стола, сим гулким звуком привлекая внимание слегка выпавшего Кожеголового, который безмолвно разглядывал ссутулившегося обладателя оранжевой банданы. Та, к слову, теперь была повязана у Майка на плече, и болталась сбоку, то и дело хлестая при ходьбе подростка по бедрам и оплетаясь змеями вокруг его ног.
- С тобой кое-кто хочет встречи, - сипло прорычал, наконец, сподобился, крокодил, отступив на шаг назад, в сторону плиты и виновато подметая шипастым хвостом плитку. Кланк позади него воспринял огромную, болотно-зеленую чешуйчатую конечность пахнувшую соблазнительной рыбой и тиной как свою законную добычу, и, спрыгнув с края раковины, с мурчанием заметался по кухне, пытаясь догнать кончик крокодильего хвоста. Разумеется, никто даже не обратил внимания на шутливые атаки расшалившегося котенка.   
- Это Ло? Это Алопекс? С ней что-то произошло? - Микеланджело встревоженно приподнялся на месте, напряженно заглядывая в крохотные, темные глазенки рептилии, которые, по сравнению с внушительной ряхой крокодила, казались просто утопленными на дне салатницы крохотными маслинами. - Да почему ты, черт-возьми, молчишь!? - рявкнул уже во весь голос юноша, чем не мало перепугал не только самого гостя, который с опаской покосился на непривычно злого шутника,  поджав хвост (к огромнейшому разочарованию Кланка) и отступив впритык к холодильнику, прижавшись к нему спиной, но и Донателло, Рафаэля, Мону Лизу, Эйприл и Сплинтера. Все домашние гуськом подскочили к проходу на камбуз, суетливо отодвинув покачивающиеся "бабушкины" занавески и сунув свои любопытные носы. Кто их просил?!
- Майк!
- Майки?
- Сын мой, у тебя все хорошо?
- Майки тебе помочь?

Приложив руку к лицу, едва не сдирая с себя всю эту заткнутую во все возможные места вату, которая его исключительно достала и постоянно чесалась, Микеланджело глубоко и громко вздохнул... а затем довольно громко ударил кулаком по столешнице, отчего подпрыгнули все... без исключения.
- Нет. - Холодно буркнул шутник... уже бывший шутник, с грохотом поднимаясь из-за стола. - Спасибо, мне ничего не нужно. - С нажимом добавил парень, внимательно глядя на участливые лица родных, буквально прожигающим ледяным взглядом - благодарю, господа, сэнсэй, но можно мне побыть наедине с моим верным другом, вы не могли бы покинуть сию комнату, и лучше всего прямо сейчас? Дождавшись, пока члены клана Хамато один за другим исчезнут в недрах гостиной, неохотно оставляя взбешенного конопатого паренька в покое, Майк повернул голову к притихшему мутанту-крокодилу, - Хорошо, не хочешь говорить кто - я не буду на тебя давить, прости. Только скажи когда? И где?
- Сегодня... вечером. На старой стройке, - после недолгой паузы не очень охотно проскрипел Кожеголовый, неловко опустившись передними лапами на кафельный пол.
- Хорошо... Поможешь мне туда взобраться, старик?

---

Микеланджело не впервой разъезжать профессиональным ковбоем на загривке огромного крокодила-мутанта. В обычное время весельчак находил в этом особое удовольствие, это было его развлечением, игрой, шалостью, он пытался научить Кожеголового всяким замысловатым трюкам, в награду за проявленное рептилией старание, от пуза закармливая всегда готового к угощениям Кожеголового разными сладостями, предпочтительно выпечкой, отчего крокодил успел наесть себе жирные ляхи на перепончатых ногах. Но сегодня услуга крокодильего такси была вынужденной. Майк понимал, что просто не в силах преодолеть такое огромное расстояние, и тем более взобраться на недостроенную высотку в одиночку. Былые борзые деньки сейчас у всей троицы, пожалуй, канули в глубокое прошлое этак на месячишко с гаком если не меньше. Раф знатно ободрался в аварии, Донни еле зрение себе вернул, и то находился в процессе затянувшейся реабилитации, а Майк... возможно с ногами у него все в порядке, и зрение тьфу-тьфу, но он потерял много крови в последнем сражении. Очень... много...  Вцепившись в шею мчащегося вперед крокодила, перепрыгивающего через трубы, и с грохотом таранящего гребнем кирпичные стены, юноша поправил лежащую на коленях сумку с едой и медикаментами.
Он был уверен, что Кожеголовый везет его прямо навстречу к Алопекс - иначе кому могла вообще придти в голову мысль встретиться на заброшенной высотке? Ее бывшем обиталище, до того, как девушка переехала к Мондо. Он не знал в каком она состоянии. Кожеголовый так ничего ему и не сказал, предпочитая молча чесать прямо из канализации по темным подворотням, бдительно зыркая по сторонам и крутя зубастой миной из опаски встретить "доброго" перехожего, заблудившегося в грязном проулке.

Не мог же Майки сказать "спасибо, я дома посижу"? Домашние будут в ярости, если узнают, что младший, больной, покалеченный парень нагло проигнорировал всеобщее беспокойство и бездушно покинул родной дом в черный, ночной час. В кровати, закутанный в плед и одеяло фигурно был уложен огромный плюшевый медведь с горой пустых коробок из под пиццы. Некоторые медицинские принадлежности, что лежали у него в комнате, Донателло и Мона оставляли лекарства, антисептики и обезболивающее на тумбе, или убирали внутрь нее, юноша, разумеется, взял с собой, уложив все это в просторный рюкзак. Туда же поверх Майк разместил все, что выгреб из закромов - то, что оголодавшая лисица могла бы запихнуть в свой несчастный желудок. Все это было запакованно в пакеты, целофаны и полотенца, чтобы не шумело и не звенело. Даже будучи ослабленным, считай больным, и фактически беспомощным Микеланджело знал, как уйти в стиле ниндзя, не издав при этом ни звука.
Тем не менее он захватил с собой черепахофон - тот покоился в кармашке на поясе юного мутанта, а не во внутреннем кармане любимого жилета Микеланджело. Которого уже не существовало в природе, увы. так и остался подранный на лоскуты где-то в недрах канализационных туннелей, вместе с любимыми, моднявыми украшениями модника-Майка, что рассыпались мелким горохом по всему коллектору.

Остановившись перед несущими стойками огромного сооружения, уходящего скелетом динозавра куда-то в черное небо, Кожеголовый приподнялся на цыпочках, держась лапами за перекладины и запрокинув голову. Оранжевая, потускневшая до бледно-желтого рваная лента, обхватывающая напряженный бицепс юноши, тоже разукрашенный куда более застарелыми шрамами, плавно дернулась вверх, словно особая направляющая, указывающая, куда им теперь следует идти.

Белая связующая лента космонавта...

- Просто скажи, - подает дрожащий голос Майк, сжимая толстую шею старого друга коленями, обхватив обеими руками мутанта под подбородком, - Она там? - шепотом добавляет он, склоняясь ниже к бесстрастной крокодильей морде.
- Она должна быть там, - отвечает ему его уставший спутник, не видя в дальнейшем смысла скрывать очевидное, прежде чем с кряхтением подтянуться на нижних балках, подбросив свое могучее тело на нижний уровень бесконечной дороги в никуда.

---

От могучих прыжков здоровяка КГ, Микеланджело слегонца, совсем чуточку, но мутило, и проклятая овсянка просилась обратно, покуда парочка кинг-конгом с похищенной им девицей раскачивалась на ржавом строительном кране, примыкающем к этажам, именно по этой жирафьеподобной конструкции и он сам некогда бодро скакал напару с Ло, или с Доном, а сейчас все казалось таким... недосягаемым что ли. Майки никогда не боялся высоты, это даже смешно, учитывая, что он вообще привык быть от двадцати метров в высоту над проезжей частью носиться зеленой торпедой, прыгая по многоэтажкам во время многочисленных патрулей, но сейчас, пока он жалко раскачивался над пропастью вцепившись в толстую шею своего неразговорчивого приятеля, подростка знатно укачивало и кружилась голова.
Героический подъем на поднебесную, завершился тем, что крокодил грузно спрыгнул на недоделанные половицы этажа, в глубине которого, как черепашка прекрасно помнил, располагалась "палатка-угол" их снежной подруги. Спустив на скрипучее покрытие неуклюже спотыкающегося подростка, крокодил аккуратно придержал его лапой за карапакс, остановив беспричинные шатания бедного весельчака, а затем осторожно вручил в влажные ладони юноши его забитый едой и медикаментами баул. - Все хорошо, мой друг?
- Да-да, дружище, - растерянно покивал головой шутник, тут же погрузив руку по локоть в недра сумки, суетливо нашаривая парочку пирожков приготовленных сострадательной Эйприл. С мясом и с грибами. - Держи. Посиди тут, ладно?- "мы скоро вернемся" - хотел добавить Майк, но вовремя прикусил язык, отвернувшись от меланхолично жующего крокодила, решительно закинув рюкзак на плечо и по-солдатски зашагав в сумрак сводов брошенного всеми железного колосса. Он и понятия не имел, что его там ждет. Впереди было для него что-то вроде развилки, что-то сложное, к чему он явно не будет готов... он ощущал это всеми фибрами души.
- "Иначе ты бы пришла к нам сама..."

Хотя черепашка до отчаянного наивно ждал, что девушка сейчас провернет свой старый, смешной трюк, свесившись с потолка вниз тормашками, чем непременно вызовет у него миокард, инсульт, и клиническую смерть на пару секунд, но после этого он будет себя чувствовать безмерно счастливым. Он даже остановился под тем местом, где в тот раз на него "упала" Алопекс, подождав с минуту-другую, покачиваясь, словно пьяный.

Но этот проклятый бескрайний космос не хотел дарить ему желанную землю под ногами, не хотел его обнадеживать воспоминаниями.

Наверху было пусто и темно. Даже птиц не было слышно в этой пустоте. А ведь там, где-то, где Майки не мог никогда разглядеть, слышалось чириканье стрижей устроивших здесь гнездо.
Стрижи улетели... Никого не было... Его космическая пустота продолжала расти в вакууме.
- "Я точно не один здесь?"
---

Он растерянно застыл посреди привычного беспорядка что царил... здесь. Ведь он сам его организовывал, этот беспредел в некогда лаконичном и сером пристанище беглянки, а теперь пестрящим запыленными картинами на фанерных стенах и металлических балясинах. Он даже подошел к одной из лично нарисованных им картин, изображающих вечное синее небо и поле с одуванчиками, то, что он запомнил находясь так далеко отсюда, в Норхемптоне. В отстраненном, задумчивом состоянии, черепашка осторожно провел самыми кончиками пальцев по распыленным кронам нарисованных деревьев. Тогда, помнится, он сказал, что не смотря на непогоду снаружи, девушке всегда будет тепло, потому что он нарисовал ей... солнце?
- Ло? - тихо позвал он, оглядываясь по сторонам, в поисках той, кто наконец, подала ему надежду на своей возвращение. А когда увидел ее, худую, растрепанную, в какой-то рваной хламиде едва прикрывающей хрупкие, покрытые белой шерстью плечи, то обрадованно, и сам не ожидал, заулыбался во весь рот, почти твердо шагнув ей навстречу, протягивая исцарапанные руки вперед, чтобы привлечь дикарку к груди, но... Почти сразу же растерянно "уронил" их, хлопнув широкими кистями по пластрону и вытаращившись на сердито рыкнувшую на него лисицу, юркнувшую за развал битого камня, блестя из сумрака своими бледно-желтыми угольками и сердито распушив некогда такой чистый и пушистый хвост, теперь напоминающий мокрую швабру со слипшимися шерстинками.
Если бы ты была не в себе, ты бы не позвала меня, верно?

Тогда почему ты не подпускаешь меня к себе?

Где-то под ложечкой засосало. Майки все еще неплохо так помнил ту боль, что причиняют незащищенной плоти зубы и когти проворной, снежной куноичи, и где-то глубоко... глубоко-глубоко внутри боялся повторения этого печального опыта. Но еще больше он хотел вернуть все на свои места, давил свой страх, забывал о нем... старался забыть. Это не честно, в конце-концов. Она не заслужила того, чтобы он ее боялся!
Неловко потирая ладони, разминая затекшие кисти, Микеланджело послушно отступил назад, где и примостил низ панциря на невысокой скамье, которую некогда сам же притащил в чужое логово. "Почему?", спрашивать было глупо. Он знал почему. - Как ты... себя чувствуешь? - стащив с плеча рюкзак, подросток шумно скинул его на пыльную землю, поправив коленом, - Я думал... куда ты пропала... Может вернешься обратно? Донни тебя осмотриn, мы найдем способ, как тебя вернуть в прежнюю форму, - он опять слабо улыбнулся, глубоко, тихо вздохнув, - Вообще я принес кой-какие лекарства и... кхм... еду. Я переживал... тебе не нужно прятаться, Снежинка, мы же тебя ни в чем не обвиняем. Мы понимаем... Я понимаю, что тогда произошло. Мы уже сталкивались с этим. Давай... давай вернемся, а? Вернемся и все забудем. Мондо по тебе тоже очень скучает.

And it's a long way down
From where I used to rest my head
And it's safe and sound,
Он безопасный и правильный,
If only I could turn around.
There's no direction where I stand
Just dead end signs and wasted land.
And it's a long way down
To you

+2

4

I was feeling sad
Can't help looking back
Highways flew by
Run, run, run away
No sense of time
Like you to stay
Want to keep you inside

Никто не обещал, что это будет легко.

Алопекс с самого начала знала, что этот разговор так или иначе отнимет у нее все те немногие силы, что лисица с горем пополам наскребла по дальним углам своего замученного, истощенного, как после долгой и тяжелой болезни, организма. Она была готова к этому заранее... И все равно ощутила предательскую дрожь во всем теле, завидев эту невольную улыбку на чужом лице. Почему-то именно эта улыбка терзала ее больше всего остального... Ло просто не могла смотреть на нее спокойно. К счастью, Майки довольно быстро прекратил улыбаться и даже не стал предпринимать попыток схватить беглянку за хвост; вместо этого, он послушно отодвинулся назад, а затем и вовсе опустился на старенькую, пыльную скамью, как если бы ему было тяжело подолгу стоять на ногах... Хотя, почему вдруг "если бы"? Он был ранен и слаб. Куноичи очень хорошо помнила, как много крови он потерял в схватке с ее обезумевшим альтер-эго, чудо, что он вообще сумел добраться до этой проклятущей стройки и даже поднялся на верхние этажи. Наверняка не без помощи добряка-Кожеголового, но все-таки... Алопекс молча укорила себя за проявленную ею глупость — и почему она не назначила встречу там, внизу, или где-нибудь поближе к подземного убежищу черепах? Заставила бедного Майка переться в такую даль, одному, хотя прекрасно знала, что ему нельзя покидать свою комнату в таком ужасном состоянии... В последнее время, она наделала так много ошибок, одна ужаснее другой — и все равно продолжала совершать новые, не задумываясь о последствиях. Впрочем, неважно... Сегодня ночью она наконец-то положит конец всем этим глупостям.

Лишь бы только ей хватило на это сил.

Со мной... все в порядке, — отрывисто произнесла она в ответ, не спеша выходить из-за своего импровизированного укрытия. Да, разумеется, это был блеф чистой воды — все-таки, она тоже пребывала далеко не в лучшей своей форме. Если уж говорить на чистоту, все ее тело ныло и ломило, как если бы она несколько часов кряду без устали отрабатывала боевые приемы или сражалась с целой толпой разъяренных футов. Жутко хотелось лечь прямо на пол и как следует отоспаться, но Алопекс знала: это не поможет. Она провалялась двое суток, практически не вставая, и не сказать, что чувствовала себя намного лучше... Да, какое-то небольшое улучшение все-таки наблюдалось (она, по-крайней мере, больше не болталась от стенки к стенке, заплетаясь о собственные лапы при ходьбе), но в целом она все равно чувствовала себя на редкость отвратно. Особенно ее донимали сильнейшие головные боли, о чем явственно намекала ее тесно прижатая к виску ладонь — с того самого момента, как она очнулась, мигрень не отступала от нее ни на шаг, безостановочно долбя череп лисицы, раскалывая его на мелкие острые кусочки, которые затем иголками впивались ей в мозг. Но Майку об этом знать было вовсе необязательно. В конце концов, она пришла сюда не для того, чтобы жаловаться и просить его о помощи, верно? Она пришла сюда, чтобы попрощаться — и только. Ну и, конечно же, извиниться перед юношей за все, что она натворила под воздействием этой дурацкой психотропной сыворотки.

Даже если знала, что все равно не заслуживает его прощения.

"Пожалуйста, не улыбайся так, будто это вовсе не ты сидел в луже собственной крови, с разодранными руками и лицом!" — мысленно огрызнулась девушка в ответ на тихое предложение Микеланджело, на миг оскалив зубы в донельзя горестной и злой гримасе. По правде говоря, черепашка всерьез раздражал и сбивал ее с толку этим своим напускным спокойствием и теплыми, ласковыми речами, в которых, вопреки ожиданиям, не проскальзывало и нотки предполагаемой обиды. Она ведь ожидала совсем другой реакции... Как он мог вести себя так, будто между ними не произошло ничего серьезного?! Не удержавшись, Ло молча отняла руку от своей всклокоченной головы, на время позабыв о своей мигрени и недоверчиво прислушиваясь к чужим словам. Донни ее осмотрит... Да, Алопекс ни секунды не сомневалась в том, что изобретатель сможет найти способ как-то облегчить ее состояние, убрать на время все эти негативные симптомы и ускорить выздоровление... Только вот захочет ли он ей помочь? Захочет ли вообще хоть кто-нибудь из ребят иметь с ней дело теперь, когда она едва не прикончила самого младшего члена их команды? Это ведь только Майки усиленно делал вид, что ничего плохого не случилось, он всегда был таким добрым и всепрощающим — это ему первому пришло в голову протянуть ей руку в минуту опасности, это он вступился за нее перед братьями и отцом, куда более скептично настроенными по отношению к беглой наемнице... Но Ло прекрасно помнила, как тяжело восприняли ее присутствие все остальные. Как рычал и скалился Рафаэль, угрожающе тыча ей в нос острием кинжала-сай; как неодобрительно косились в ее сторону Донателло и мастер Сплинтер... как кричала и бесновалась Мона Лиза, увидев избитую мутантку в мастерской своего гениального приятеля. Как недоверчиво и опасливо смотрела на нее Эйприл, когда они впервые столкнулись на руинах ее сгоревшего дома... Черт возьми, даже малыш Кланк шипел и плевался в ее присутствии — и, как ни странно, был полностью прав. Она не заслуживала их общества. Не заслуживала быть одной из них... И уж тем более не заслуживала стать другом Майку или Мондо. И как ей только могла прийти в голову подобная глупость! Алопекс моргнула, неуловимо преобразившись в лице при напоминании о бедном, наивном гекконе, все еще зачем-то дожидавшемся ее в своей тесной и захламленной квартирке. Ну зачем, зачем им обоим такая... такая... проблема?

All along, not so strong without these open arms
Hold on tight
All along, not that strong without these open arms
Lie beside
All along, not so strong without these open arms
Lie beside

Нет, — она резко встряхнулась, словно пытаясь сбросить это призрачное наваждение — и тут же вновь накрыла голову руками, теперь уже двумя сразу. Ее затошнило. — Нет, — повторила она, на миг крепко зажмурившись и исказив морду в гримасе боли и яростного отрицания. — Прекрати! Это неправильно, — видимо, что-то в ее реакции заставило Майка забеспокоиться. Невольно приподнявшись со своей скамьи, подросток с искренней тревогой протянул к ней свою туго перебинтованную лапень, и Алопекс немедленно шуганулась в противоположном от мутанта направлении, решив, что он снова пытается к ней подойти. — Неправильно, неправильно, черт тебя дери!... — почти истерично взвыла она, вдруг снова резко распахнув свои жуткие черно-белые глаза. На краткий миг, черепашке вполне могло показаться, что в ней заново пробудилась та прежняя, лишившаяся рассудка Алопекс — так страшно сузились ее и без того крохотные зрачки-веретена, почти целиком затонув в бесцветном океане радужки. Она скривилась, под корень обнажая свои острые волчьи зубы, и повезло, что в данный момент она смотрела куда-то совершенно в другую сторону от моментально притихшего весельчака, стоя к нему боком и с хрипом держась лапами за виски. Даже когти, и те частично вылезли наружу, до крови царапая кожу мутантки сквозь вздыбленный грязно-белый мех... — Не говори так! Я ведь хотела тебя убить!... — рявкнула она против воли, низко и угрожающе, точно пес, вот-вот готовый сорваться с цепи. Перед глазами вновь все потемнело и обрело жуткие багровые оттенки, а в мозгу так сильно застучало, точно кто-то намеренно ударял по нему молотом изнутри. К счастью для Майка (да и для самой Ло), этот приступ почти сразу же пошел на убыль, и хриплое звериное рычание оборвалось резким, приглушенным стоном. Все так же резко и непредсказуемо, куноичи с присущей ей стремительностью метнулась куда-то в противоположный конец помещения, прячась в тени толстых каменных колонн. Нырнув под укрытие одной из них, девушка с мукой ухватилась лапами за грязную шероховатую поверхность и затихла на время, тяжело, с присвистом дыша. Сердце колотилось как ненормальное, а голова болела с такой силой, что хоть бейся ею о стену, но в целом Алопекс вполне себя контролировала. По крайней мере, она больше не демонстрировала желания наброситься на своего собеседника, наоборот, ей хотелось поскорее исчезнуть с его глаз. Не от ненависти или страха, но мощного, непреодолимого чувства стыда.

...я не вернусь, Майки, — в конце концов, не без труда вымолвила она, все также потерянно цепляясь когтями за голую бетонную стену. Ее потряхивало, как от мощной лихорадки, но в темноте это было совершенно не заметно. По-крайней мере, Ло надеялась, что Микеланджело этого не увидит. — Я вообще не должна была... сюда приходить, — расцепив руки, она отвернулась и медленно сползла на пол, прислонившись к колонне своей сгорбленной спиной. — То, что я сделала... это непростительно. Об этом нельзя забывать. Я сама не смогу этого забыть, понимаешь? Я не представляю, как... как такое можно простить, — Алопекс невольно съежилась, обхватив себя руками за плечи и сиротливо накрывшись рваной метелкой хвоста. Но несмотря на эту жалобную позу, в дальнейшем ее речь звучала куда тверже и увереннее. Даже... даже, пожалуй, откровенно жестко. Она мрачно устремила взгляд в темное пространство перед собой, теперь уже окончательно утверждаясь в принятом ею решении.

Я должна уйти. Так будет правильно... Я возвращаюсь домой, Майки. Туда, где я никому больше не причиню вреда, — с каждым последующей фразой, ее голос становился все более холодным и сухим. — Не знаю, как надолго. Может, навсегда. В любом случае, мне нет места в этом городе. Шреддер не успокоится, пока не вернет меня к себе в Клан... А я больше не желаю быть его игрушкой. Он заставил меня напасть на тебя и твоих родных — а все потому, что я, дуреха такая, возомнила себя частью вашего клана. Это было ошибкой, понимаешь? С самого начала, я не должна была оставаться в вашем доме. Вы доверились монстру, — она устало прислонилась затылком к колонне и закрыла глаза. Словами не передать, как сильно она сожалела... Но сделанного, увы, не воротишь, и теперь она могла лишь двигаться дальше, без оглядки на прошлое. Если бы она только могла вычеркнуть эти воспоминания из своей памяти!...

...пожалуйста, пообещай, что не станешь меня искать.

Run, run, run away
Lost, lost, lost my mind
Like you to stay
Want you to be my prize

Run, run, run away
Lost, lost, lost my mind
Like you to stay
Want you to be my prize

Отредактировано Alopex (2017-09-01 02:39:31)

+2

5

When the night has come
And the land is dark
And the moon is the only light we'll see
No I won't be afraid, no I won't be afraid
Just as long as you stand, stand by me

Майки страшно перепугался, когда в ответ на его слабые, тихие, осторожные увещевания белоснежная зашипела, скуксилась, сморщилась и схватившись руками за голову зло закричала на шутника - его бесполезная, по сути, такая наивная улыбка сменилась ошарашенным выражением. А после и откровенным испугом, словно весельчак ожидал, что его подруга вновь свирепой фурией кинется на него чтобы покалечить еще больше... Он даже приподнял свои огромные, усеянные царапинами, ссадинами и синяками лапы, незаметно закрывшись ими от потенциальной атаки.
Но и быстро пришел в себя, гораздо больше беспокоясь о состоянии претерпевающей наркотические муки девушки, чем о собственной потрепанной шкуре.
И как он мог такое допустить. Как позволил этому случиться.

- Ло... п... послушай, - не смотря на ломоту во всем теле и не покидающую его усталость, черепашка осторожно поднялся со своего места, протягивая зеленые ладони по направлению к съежившейся в пушистый и в то же время ужасно облезлому комку, некогда бывшему гордой представительницей северного племени лис. С пышным хвостом-плюмажем и густым, таким мягким и таким нежным на ощупь мехом. Он сделал навстречу к ней один неровный шаг, подминая под широкую ступню валяющийся то тут, то там оставленный некогда ими же мусор... и замер в таком крадущимся положении, не решаясь ни вперед продвинуться - ни назад ступить, с уже нескрываемым страхом в глубине расширившихся зрачков уставившись на агрессивно рявкнувшую бедную девушку, откровенно не решаясь продолжить с ней тихую беседу и пытаться ее... успокоить что ли. Конечно она была расстроена. Да блин... она была напугана больше него в сто крат, и Майки прекрасно это видел, слышал - понимал это как никто другой. Ей было плохо, страшно... она была одинока - а он как распоследний жид прекрасно себя чувствовал валяясь в теплой постельке с персональным доктором и вереницей братьев и друзей, ухаживающих за Его Больным Величеством кто во что горазд. А она? Что было у нее, кроме них? К которым она, очевидно, теперь страшно боялась подходить, прикасаться... даже разговаривать, срываясь на приступы паники и чего-то около эпилептического безумия. - "Я... я должен как-то ее уговорить вернуться с собой в убежище. Ди обязан ее осмотреть, я не могу ее здесь оставить," - с мрачной решимостью нахмурился на секунду весельчак, но почти сразу его исполосованное и замотанное лицо разгладилось, вернув себе уверенность и то мягкое, добродушное выражение с оттенком мольбы, с коим обращался к несчастной несколько минут назад обладатель парочки нунчак. Он выдержит и это испытания. Не податливости и отрицания. Силком вытащить ее отсюда он не в состоянии, но дара красноречия Майка еще никто не лишил.

Если бы ему самому все это сейчас давалось так же легко, как звучало на словах.

Он все-таки сделал свой шаг к шарахнувшейся куноичи, клокочущей вулканом и стенающей раненным лебедем. Каждое ее движение, ее надтреснутый и больной голос причиняли ему гораздо больше боли, чем ее когти раздровшие тогда его бестолковую физиономию. И инстинктивно черепашка желал убрать эту боль - это ноющее "нечто" под пластроном, громко ухающее и подпрыгивающее, ударяясь о костяные стенки и отскакивая мячиком назад. Как сказал какой-то мудрец (или это, кажется, был актер кино? Майк плохо помнил автора) - есть вещи похуже смерти. Раньше он не понимал, что это значит, что такое сердечная боль, и что можеть бить настолько сильно, что выбивает в душе сквозную дыру, которую ты не в состоянии заполнить сейчас, и не сможешь никогда.
Теперь он прочувствовал это на себе сполна.

К сожалению он несколько... хм... подрастерял свою заячью прыткость, чтобы рвануть следом за шустрой, мелкой Ло, нырнувшей от него в черную тень облупленных потолочных подпорок, некогда разрисованных под красно-белые рождественские леденцы - ныне потускневшие и потрескавшиеся от тяжести недостроенного потолка. Все здесь разрушалось и становилось прахом, застилая пол под ногами и оставляя отпечаток прошлого, что так тепло хранил в своем сердце весельчак, превращаться в большое и бесконечное "ничто". Все можно исправить, если только она взглянет на него. Взглянет, выйдет из тени и простит сама себя за все случившееся. А что мог сделать Микеланджело, кроме как пытаться дозваться до слегка помутненного сознания лисицы, вновь и вновь, раз уж он ее нашел, раз уж она сама захотела, сама себя обнаружила. Иначе зачем она его сюда позвала, как не за поддержкой? Юноша иных вариантов просто не рассматривал. Ло никогда не вела себя так, чтобы его оттолкнуть и вежливо помахать ручкой на прощание, чтобы он мог предположить нечто... такое. Для него подобный расклад был глупым и фантастичным. Алопекс никогда бы ему так не сказала... Этого просто быть не может. А даже если бы и сказала - это была не она.
- Конечно вернешься... - мягко возразил на ее пропитанную горечью, хриплые слова черепашка, продолжая осторожно двигаться вперед, на этот раз несколько изменив курс и "ползком" двигаясь в ту же темную область, где притаилась мутантка. Парень довольно смутно представлял, что он будет делать, когда доползет до абсолютно потерянной лисицы. Схватит песца в охапку и бегом помчит к Кожеголовому "держиееинайдичемсвязать"? Или опять попытается облагоразумить "пошли да пошли"? - "Я без понятия, но я здесь, и она наверняка хочет, чтобы я был рядом."

- Ло, ты не должна себя винить... Хээй... Снежинка, слышишь? - он ненадолго притормозил, прищурив слегка воспаленные от недосыпа и хренового, прямо скажем, состояния глаза, всматриваясь в расплывчатые тени впереди него, выискивая знакомый косматый, щуплый силуэт. - Все будет хорошо. Подумаешь, и не такое бывало, - не слишком уверенно пробормотал весельчак, слепыми шлепками нащупывая самую ближайшую к нему колонну, чувствуя под мозолистыми пальцами знакомую, холодную, рельефную поверхность столба изрисованного мелкими трещинками. Ну точь в точь его собственный избитый о канализационные туннели панцирь. Весельчак тяжело привалился к ней плечом, устало прикрыв глаза. - Мы вернем тебя домой. Не надо... - он застыл, с все больше мрачнеющим лицом вслушиваясь в речь подруги - она прямо за его спиной, судя по голосу, почти в двух шагах, с другой стороны столба - руку только протяни.
Майк повернулся карапаксом к бетонной поверхности столпа, подперев его жесткой, костяной поверхностью и откинулся горячим затылком назад, с силой прижимая его к прохладному камню. Кажется у него снова поднялась температура. - "Донни будет недоволен," - вяло подумал юноша, уронив голову себе на грудь и молча слушая в весьма жесткий, твердый, даже какой-то неприятно уверенный голос. В который он все равно ни капельки не верил.
- "Ни капельки," - повторил Майк про себя, прижав кончики большого и указательного пальца к уголкам неожиданно заслезившихся глаз, сжав их в том же жесте, с каким "комментировал" часто поступки окружающих его старший брат-гений. Чтобы потом поступить если не так же, то очень похожим образом...

- Ты этого не хочешь, Ло.

Немая, длинная, как сама бесконечность пауза прервалась его надтреснутым и откровенно упавшим голосом. Майк забормотал себе под нос, почти шепотом, но слышно было так, среди всей этой пустоты, словно он крикнул во всю силу легких. И горло засаднило очень похоже, как когда кричишь из-за всех сил, до больной хрипоты и онемения.

- Ты говоришь... ты говоришь глупости. Это все бред. Ты больна. Ты меня слышишь? - он повернул голову на бок, - Он заставил тебя в это поверить. Наплюй на него, на Шреддера. Ты должна с этим бороться, а не убегать! Это было случайностью, мы все в этом виноваты. Я хочу все исправить Ло. Не позволяй страхам захватить над тобой верх, так говорит Мастер Сплинтер. - Он развернулся к колонне лицом, обхватив ее руками и аккуратно выглядывая со стороны. Микеланджело ее видел. Сидящей на земле. Съежившейся. Несчастной. Нуждающейся сейчас в его поддержке как никогда раньше.
- Ты мой друг, ты помнишь? - он обошел столб, незаметно опустившись рядом с девушкой на корточки, пользуясь тем, что она сидела с закрытыми глазами. Когда она их распахнула Микеланджело уже был напротив, глаза в глаза в позе молчаливого наблюдателя, такой же черный и утопающий в бархатной черноте, что обволакивала большую часть недостроенной комнатушки. И только глаза, яркие, незабудковые, с лопнувшей сеточкой капилляров светились в темноте бледным, белым светом.
- Я не хочу тебя искать... я хочу чтобы ты никуда не уходила. Чтобы ты... не бросала меня...

If the sky that we look upon
Should tumble and fall
And the mountains should crumble to the sea
I won't cry, I won't cry, no I won't shed a tear
Just as long as you stand, stand by me

+2

6

I haven't really ever found a place that I call home
I never stick around quite long enough to make it
I apologise that once again I'm not in love
But it's not as if I mind
That your heart ain't exactly breaking

It's just a thought, only a thought

Его голос звучал так близко... и одновременно так тихо и отдаленно, что она едва ли могла его расслышать. Казалось, что они с Микеланджело стоят вовсе не в двух шагах друг от друга, сиротливо прячась за старой треснувшей колонной, а на двух противоположных берегах, разделенные не рекой, не озером — как минимум целым океаном, пускай незримым, но все еще ужасно глубоким. Эту невольную ассоциацию еще больше усиливал непрекращающийся гул, как от морского прибоя, стоявший в голове у бедной наемницы: то был грохот бешено колотившегося в груди сердца и шум пульсирующей в висках крови, вместе порождавшие собой ту самую жуткую мигрень, от которой, кажется, не было никакого спасения. Боль волнами распространялась по ее сознанию, не позволяя обмякшей, полностью обессиленной мутантке ясно воспринимать сказанное. Не открывая глаз, Алопекс вымученно сморщила круглую переносицу в гармошку, из-за всех сил напрягая слух и рассудок — он считал ее... больной? Да... Да, пожалуй, он прав, она и в самом деле больна. Кто еще на ее месте, будучи в здравом уме, возомнил бы себя частью его семьи? Назвал бы себя чьим-то другом, и хотя бы на секунду поверил в то, что такие отношения возможны? Как бы ни старался Майки убедить свою разбитую, глубоко потрясенную всем случившимся подругу в том, что она ни в чем не виновата, сама она была твердо убеждена в том, что является оружием в руках Шреддера, и что единственная правильная вещь, которую она в состоянии сейчас предпринять — это оказаться как можно дальше от обоих кланов, чтобы не навредить кому-нибудь еще больше, чем она уже успела это делать.

Даже если сам Майки был против такого решения.

"Этого не исправишь," — Алопекс подавленно качнула ушастой головой из стороны в сторону, однако, не находя в себе сил сказать этого вслух. Да и какой смысл? Микеланджело все равно ни за что не признает ее правоты... Она слышала его шаги, и то, как он хватался лапами за шероховатый камень у нее над головой, потихоньку, с огромной осторожностью подкрадываясь к неподвижно сидевшей на полу наемнице, точно желая усыпить ее бдительность, а потом резко схватить ее в охапку, пока она снова куда-нибудь не убежала. Ло невольно напряглась всем телом, и вправду готовая в случае чего стремительно вскочить с места и вновь укрыться под защитой местных колонн, но... Майки вовсе не собирался ее ловить, да и вряд ли бы ему хватило на это сил — он ведь был тяжело ранен накануне, и едва держался на ногах. И все равно зачем-то упрямо пытался оказаться поближе к ней... Чего ради? Устало приподняв веки, Алопекс молча устремила взгляд на терявшееся во мраке лицо мутанта: только его большие бледно-голубые глаза ярко блестели в темноте, отражая падающий из окон лунный свет. Такие красивые... и в то же время очень несчастные.

Ей вдруг страшно захотелось его утешить.

Может, это и вправду было ошибкой с ее стороны? Может, ей действительно не стоило уходить, оставляя его здесь одного с разбитым сердцем — ведь, в отличие от нее самой, Майки свято верил в то, что они все-таки были друзьями... Дрогнув, как от острого укола боли в груди, Ло все также немо приподняла ладонь над полом и робко протянула ее к чужой щеке, инстинктивно пожелав коснуться притихшего мутанта. Ей и вправду ужасно не хотелось его бросать, Алопекс ясно это осознавала: этот милый, улыбчивый, открытый и до невообразимого беспечный паренек был для нее дороже любых сокровищ мира, которым он так страстно желал с ней поделиться. Дороже всей ее убогой и бесцельной жизни, которую она понятия не имела на что потратить... Но разве он заслуживал такого друга? Разве он заслуживал того, что она с ним сделала?... Ло не видела шрамов на чужом лице, да и все равно не смогла бы их рассмотреть под толстым слоем марли и налепленных поверх пластырей, однако ясно помнила раны, оставленные ее когтями. И кровь... целые реки крови. Кровь и сейчас сочилась сквозь бинт, безобразными кляксами расплываясь поверх чистой белой ткани, тяжелыми ручьями струилась вниз по коже, срываясь и падая вниз сверкающими темными каплями, разбивавшимися о грязный серый пол под коленями Микеланджело. На самом деле, ничего этого и в помине не было, просто воспаленный рассудок Алопекс вновь сыграл с ней злую шутку, заставляя поверить в увиденное. И пускай Ло понимала, что ей это кажется, что это всего-навсего остаточные галлюцинации, не имеющие ничего общего с реальностью, она все равно задрожала всем телом, чувствуя, как ее вновь с головой захлестывает неконтролируемый приступ паники. Рука наемницы вдруг беспомощно замерла в нескольких сантиметрах от носа черепашки, видимо задрожав... а затем Ло вдруг резко отдернула пальцы от чужого лица и порывисто отвела взгляд, не в силах вынести этого кровавого зрелища.

"Это неправильно."

I've always thought
That I would love to live by the sea
To travel the world alone
And live my life more simply
I have no idea what's happened to that dream
'Cos there's really nothing left here to stop me

It's just a thought, only a thought

Просто... просто послушай себя со стороны, Майк, — она вновь тесно обхватила руками собственные колени, загородившись от юноши хвостом. Теперь в ее голосе звучала некая остервенелость, в сочетании с неприкрытой злобой и раздражением. Она злилась на саму себя за мгновение непрошеной душевной слабости, в ходе которого едва ли не сдалась ласковым увещеваниям своего приятеля, но звучало это так, будто ее не на шутку взбесили чужие слова. — Ты зовешь другом того, с кем едва знаком... И готов рискнуть собственной жизнью, и здоровьем своих родных ради... ради чего? Ради того, чтобы я оставалась рядом? Я тебе никто. Ты меня не знаешь. И никогда не узнал бы, если бы не глупая случайность... Я не понимаю, зачем... зачем ты тогда вмешался, — глубоко вздохнув, Алопекс понуро спрятала морду в кольце напряженно сцепленных рук, точно не желая больше видеть своего приятеля. Точно обвиняя его в том, что он здесь и мучает ее своими глупыми просьбами. Точно вообще не понимая, о чем он ей говорит... не желая понимать. — Не было между нами никакой дружбы, — теперь ее голос звучал глухо и едва разборчиво. — Все это было одной сплошной ошибкой. И если я сейчас уйду, нам обоим станет только лучше от этого. Нет... — Алопекс вдруг резко вскинула голову, с коротким, предупреждающим оскалом ударив по трехпалой ладони мутанта, едва та коснулась сгиба ее локтя: видимо, Майки все еще пытался что-то ей возразить, а может, просто сам захотел до нее дотронуться, явно не веря собственным ушам. — Не трогай меня! — теперь она почти кричала на него, не позволяя бедному парню и слова вымолвить в ответ. — Никогда больше меня не трогай, если не хочешь, чтобы я снова сделала тебе больно!... — ему нельзя было ее касаться, только не сейчас, пока она пребывала в таком неконтролируемом, полубезумном состоянии, что неосознанно могла причинить ему вред. Охваченная каким-то животным страхом, Ло все же попыталась вскочить на ноги, едва ли при этом не протаранив макушкой подбородок склонившегося над ней мутанта, одновременно с тем с силой отталкивая от себя его широкие ладони. Весь окружающий мир вновь налился алым заревом, а головная боль приобрела такой размах, что Алопекс едва не потеряла сознание; пошатнувшись, точно пьяная, схватившись одной рукой за колонну, девушка замерла так на долю мгновения, медленно приходя в себя и часто-часто моргая, бестолково пытаясь справиться с охватившим ее головокружением.

Это стало очередной грубой ошибкой с ее стороны.

Я же сказала, НЕ ТРОГАЙ!!... — хрипло рявкнула лисица, заметив краем глаза, что Майки порывисто дернулся вслед за ней — видимо, испугался, что она сейчас упадет, и попытался уберечь ее от болезненного удара. Не успев даже толком понять, что именно она делает, Ло вновь зажмурилась и инстинктивно отмахнулась от юноши рукой... А затем, тяжело дыша, в испуге попятилась от него прочь, с приоткрытым ртом и выпученными глазами уставившись на несколько длинных кровоточащих порезов, неожиданно ярко вспыхнувших на и без того израненном запястье Микеланджело — прямиком поверх тех, что она нанесла ему раньше, во время своего первого нападения на шутника и его братьев.

Это... это тоже она сделала...?

Несколько мгновений, ребята молча таращились на сочащиеся кровью царапины, явно не спеша доверять увиденному. Никто из них не торопился прерывать воцарившейся между ними паузы: ни Майк, спешно зажавший ладонью раненное предплечье, ни сама Алопекс, все еще с широко распахнутыми глазами наблюдавшая за подростком со своего места... Но, само собой, они не могли вечно торчать во тьме, ничего не говоря и не предпринимая. Кто-то... кто должен был сказать хоть что-нибудь, и в конце концов Ло решила, что это лучше сделать ей самой.

Майк... прости, — она беспомощно залепетала, медленно, украдочкой отползая подальше от напряженно молчавшего мутанта. От былого гнева не осталось и следа, и теперь она выглядела так, будто искренне желала провалиться куда-нибудь сквозь землю. Просто исчезнуть, испариться без следа и остатка — лишь бы не видеть того, что она только что натворила. — Я... прости, я не хотела, правда... — опустив взгляд на собственную ладонь, Алопекс с содроганием осознала, что ее когти все еще выпущены наружу. Она попыталась спрятать их обратно, но не смогла — рука занемела и тряслась так, будто вовсе ей не принадлежала. Сглотнув, лисица торопливо отвела ту за спину, невольно царапнув когтями по грубой каменной стене и сама испугавшись этого звука. — Теперь... теперь ты понимаешь, что я имела в виду, — уже совсем тихо произнесла Ло, отступив еще глубже во тьму и беспомощно взирая оттуда на молча глядящего ей вслед черепашку. Ей было стыдно за этот удар... и безумно жаль Майка, но она не находила слов, чтобы сполна извиниться перед ним за этот невольный срыв.

Но, быть может, так даже лучше, что она его поцарапала... Теперь он точно не будет пытаться ее остановить. Злость на нее перекроет любые другие эмоции, и тогда ему будет проще ее отпустить. Все правильно... Она все правильно сделала.

Если бы только ей не было так больно от всего этого.

While my heart is a shield
And I won't let it down
While I am so afraid to fail so I won't even try
Well how can I say I'm alive

If my life is for rent and I don't learn to buy
Well I deserve nothing more than I get
'Cos nothing I have is truly mine

Отредактировано Alopex (2017-10-10 02:49:22)

+2

7

How the hell did we wind up like this
Why weren't we able
To see the signs that we missed
And try to turn the tables

  Микеланджело очень внимательно смотрел на свою съежившуюся в клубочек подругу.Его испытующий, но вместе с тем бесконечно усталый взгляд, должно быть, доставлял напуганной, потерянной лисице слишком много дискомфорта. Если не учитывать то подобие ломки, из-за которого бедняжку и без его участия била крупная дрожь, и глючилось всякое... Майки даже отчасти себе не мог представить, что видела Алопекс, что она чувствовала находясь под воздействием наркотика. Одно он знал точно - ей было страшно, и она нуждалась в нем. Как бы она не отрицала, как бы не отталкивала от себя, черепашка понимал -  это все страх. Ужас от содеянного. Она и сама пребывала в кошмаре осознания того, что она чуть его не... Но она же не хотела этого. И весельчак был твердо убежден, что Ло никогда бы так не поступила, будучи, кхм, в своем уме и добром здравии, и это все понимали, даже Раф понимал. Ло спасла его от загребущих лап Рене, заработав на своей снежно-белой шкурке парочку свеженьких шрамов. Она рисковала собой, ради них. Ради него! Почему он должен сейчас все это забыть, из-за того, что случилось?
В конце-концов, это и его вина тоже, ведь он позволил Футам ее поймать, хотя и знал, что на нее объявлена охота, а по улицам, как они узнали, бродит свирепый ящер, желающий отомстить за то, как бравая четвер... троица его утопила в канализационном водовороте. Как он вообще мог быть ТАК слеп? И безалаберен?
- "Прости меня."

I wish you'd unclench your fists
And unpack your suitcase
Lately there's been too much of this
Dont think its too late

Только сейчас юный мутант в принципе осознал, насколько он, чертовски, невнимателен. Какой он дурень. Какой растяпа. И чего все это ему уже стоило однажды - он потерял брата. - "Не дай мне и себя потерять, пожалуйста."
Но он сколько угодно может прожигать свернувшуюся клубочком подругу своим щенячьим, умоляющим взглядом, который обычно всегда безотказно работает на братьях и сенсэе, когда он пытается что-нибудь выклянчить. Тут ведь совсем другое дело. Она даже в глаза ему смотреть боится. Руку тянет, вроде бы желая коснуться его щеки, или, может, поправить сползший бинт - и тут же одергивает ее, так и не притронувшись к лицу весельчака, что терпеливо притих напротив девушки, с искренней надеждой, что Ло сама отомрет, сама пойдет ему навстречу, боясь просто протянуть свои неуклюжие лапы и сграбастать ее в теплые и утешающие объятия... вдруг спугнет?

Черепашка едва подавил в себе желание перехватить в воздухе ускользающую от него кисть снежной и самому прижать мелько дрожащую ладошку к своей скуле. Он просто замер, не зная, что ему делать. Слушал ее, беспомощно пялясь на низко склоненную ушастую макушку. Слушал... и не знал что сказать, немо хватая ртом воздух и пуча прозрачно-голубые глаза в темноту. Что ты... Почему ты такое говоришь, Ло?! За что?! - "Всмысле зачем я вмешался?!" - с упавшим сердцем внимал он куноичи, уже и сам покрывшись мелкой, лихорадочной дрожью, уронив со лба несколько капель холодного пота, быстро впитавшихся в толстую прослойку из марли и ваты. Кажется его организм плавно вступил в следующую стадию его болезни, последствие последнего страшного сражения, в котором он потерпел головокружительное фиаско, и чем больше обладатель нунчак находился здесь, чем больше и глубже было его эмоциональное потрясение - тем хуже ему становилось. Может быть Майку и не кололи омерзительные, подавляющие волю вещества, вызывающие галюцинации и бред, но чувствовал он себя от того, что говорила ему сейчас бывшая наемница, ничуть не лучше. Честное слово, уж лучше бы она парочку раз вмазала ему физически, ведь слова ее на данный момент били гораздо сильнее любых нанесенных ею раннее ран на его конопатой морде.Ошибка сейчас была лишь в том, что лилось из ее уст... Это нужно прекратить, ты бредишь, это не правда! Трясущаяся зеленая трехпалая ручища на мгновение сжалась в белый кулак, а затем решительно потянулась к скукожившейся девушке. Майк не думал о последствиях. Ему просто сильно захотелось обнять подругу... она все еще ему подруга! Друг! Причем такой, ради которого он готов снова и снова подставить свой панцирь! Ты забыла? Ты тоже рисковала. И ради чего? Ради самого риска? Ты спасала его, Снежинка, почему же ты не даешь теперь ему спасти себя?!

Nothin's wrong
just as long as you know that someday I will

Он испугано, на чистом автомате опускает ушибленную в агрессивном протесте куноичи лапу, непонимающе, жалобно, как побитая собака, глядя ей вслед. - "Ты уже делаешь мне больно."
Отойдя от шока, Микеланджело опять, в слепой, даже безумной вере в то, что все происходящее одна большая ошибка, тянет руки к куноичи, и уже даже умудряется схватить девушку за предплечья, ненадолго привлекая ее к себе. Почти обнял... почти... Но она опять вырывается, ускользает сквозь пальцы, вскакивая с холодного, пыльного пола в яростном протесте и хватаясь за исцарапанную ее же когтями облупившуюся колонну. - Ло, подожди! - он едва сам не шлепнулся увесистой задницей на гладкое асфальтовое покрытие, неуклюже спеша поскорее подняться следом за проворной лисицей. Она так опасно раскачивалась, так хваталась за эту чертову колонну... И все-таки этот порыв обернулся для него печально... даже досадно и унизительно. Он не ожидал того, что случится в следующую секунду и застыл, схватившись одной рукой за вспоротое, распаханное острыми когтями взбешенной куноичи запястье. Майк моргнул, затем еще раз, роняя себе на пластрон несколько размытых, грязных слезинок, дорожкой расчищающих тонкий слой пыли у него на груди. И сделал от нее шаг назад, из опаски, что рассерженная девушка снова занесет над ним свою карающую длань. Он сделал это из банального инстинкта самосохранения, с которым сложно спорить, но дальше, чем на шаг, он не собирался от нее уходить, как бы сильно она его не исцарапала. И теперь Микеланджело сопровождала змейка кровавых следов, тонкая струйка стекающая с его мозолистых пальцев вилась по пятам за юношей, повторяя каждое его движение. Но все внимание мутанта было по прежнему сосредоточенно на лисице. Кроме того, что он остервенело, до боли сжимал травмированную конечность здоровой лапой, он словно не замечал свою свежую рану, отрешенно пялясь сверху вниз на девушку. Она убирает жуткую, когтистую лапу за спину.
И уходит...

Просто уходит, оставляя его одного, посреди пустой заброшки, в немом ужасе обозревать местную разруху. Растворяется во тьме, даже не оглянувшись напоследок! Неужели... неужели она действительно этого хотела?!

- Но... Ло...? - зови не зови, но на недостроенном этаже высотного здания, где некогда они с Алопекс так весело проводили время за разными безобидными развлечениями, больше никого не было кроме него. А ведь он до конца не верил в реальность ее слов. Неужели он ради этого здесь?
Чтобы остаться одному... снова?

Микеланджело еще наверное около двадцати минут тупо сидел на полу посреди перекатывающегося по полуоткрытому помещению хлама, чувствуя, как со всех сторон, в затылок, в бока, дует морозный ветер. На самом деле ветер был несильный, но завывал как в темную зимнюю пору, а убитого весельчага болезненно знобило. Вся рука пропиталась кровью, а ладонь здоровой перепачкалась и слиплась. Но у него и в мыслях не возникало взять старую тряпку, коих тут от бывшей постели Алопекс осталось полно, и просто прижать к ране. Впервые в жизни Микеланджело потерялся.
И впервые за все время не находил среди своих смешанных, спертых, тяжелых мыслей ни одной, что могла бы его хоть как-то утешить. Что вообще могло его сейчас успокоить, когда он вновь оказался брошен?
И совсем один.

***
Nothin's wrong
just as long as you know that someday I will

Кожеголовый тщательно пытался выяснить у помрачневшего, молчаливого шутника, последствия встречи с Ло. Даже спросил, почему Алопекс не вышла с Майком. И где она теперь, тоже спросить не забыл. Какая к черту разница теперь, где? Микеланджело угрюмо, вкрадчиво и жестко попросил приятеля просто доставить его резвой лошадкой домой, неоднозначно намекнув, что немного не в настроении поддерживать бойкую беседу.
Главное, Ло довольно четко дала понять, что не хочет, чтобы ее искали. И при ее собственном желании, микеланджело знал, что он никогда не сможет ее найти, уж слишком она хорошо пряталась. Теперь она просто убегала от него. Нарочно. Словно на зло. Почему, ну почему она отказалась от его помощи? От ИХ помощи?!
Сумку с едой Майк так и оставил на стройке, даже не удосужившись притаранить ее вечноголодному крокодилу, лишь неохотно, вскользь упомянув по пути домой, что если крокодил захочет, то его там ждет приличное угощение, просто придется вернуться за запасами. Майк был уверен, что куноичи больше и носа не покажет в свое старое убежище, так зачем ворон попросту хорошей едой кормить, верно? Притащит выпечку к мутанималам, а там друзья поделят вкусности между собой...
-"Друзья," - громко фыркнул в нос черепашка, крепко, словно коала, облапив шею Кожеголового, пока тот его послушным осликом тащил на собственном горбу сквоз туннели канализации - на своем возвышении, мрачный, как туча Майк едва лбом все плетения труб не сосчитал. Теперь подросток сомневался во всем. Даже в себе сомневался. - "Мне не нужно было выходить из дома," - он не глядя поправил тряпье, наспех обмотанное вокруг раненной лапы, заботливо предоставленное куда более внимательному к своему другу, нежели он сам, Кожеголовым.
Опустив парня на землю прямо перед массивной, замаскированной дверью убежища, здоровенный мутант виновато попятился в темноту, поджимая длинный, шипастый хвост - они оба с Майком понимали, в каком бешенстве будут его братья, когда узнают, что он, такой-сякой, едва ли стоя на ногах, выскользнул в ночь ради встречи с Алопекс. Оставалось только надеяться, что его побега никто не обнаружил. В противном случае это грозило грандиозным скандалом в ночь.
- Пока приятель, - немногословно попрощался с виновато опустившим морду крокодилом Майк, поворачиваясь к нему спиной, - Не бойся, все будет нормально.

- А с тобой, Микеланджело? - прежде чем оставить своего товарища, уточняет мутант, с искренним беспокойством глядя ему в узорчатый карапакс. - С тобой все будет... хорошо?

- ... Да, - ненадолго замявшись неуверенно откликается юноша, хватаясь за скрипучую створку и застыв на несколько секунд на пороге. Он будет в порядке. Не сейчас. Но потом.

Микеланджело аккуратно прикрывает за собой дверь, морщась от любого скрипа, шороха, производимого засовами и замками. Хорошо, что он без обуви, а то еще бы и ботинками на пороге смачно прочавкал. Правда вся эта усиленная конспирация, а так же крадущиеся шаги в сторону кухни, где лежала запасная аптечка, увы, так и не спасли весельчака.

Яркий свет, в мгновение ока озаривший всю прихожую-гостиную, заставил весельчака моргнуть и недовольно закрыться одной рукой - устрашающе блестящей от подсохшей крови, к ужасу сердито застывшего на последних ступенях лестницы Донателло. Старший брат, очевидно, только заметил их "пропажу", потому что кроме него пока здесь никого не наблюдалось. Ни Сплинтера, ни Рафаэля. И слава богу, у черепашки не было сил, да и желания, бить челом об порог и объясняться перед домашними. Один Дон не так страшен. Хотяяяя...
- Чего не спишь... - это было больше вредное утверждение, чем вопрос, обращенный к посеревшему лицом технику. Майки бросил на него короткий, поверхностный взгляд, и теперь уже твердой походкой, без имитации фул-режима ниндзя, потопал на кухню. Зачем то... хотя в лаборатории было больше лекарств, да и бинты свежие не помешали бы.
Дурацкие бусы. Эти висюльки, позвякивая и бряцая, прошедшиеся ему по лицу, никогда так его люто не раздражали, как сегодня.
- Бегал... - мрачно отшутился на резонный вопрос "где ты был?", скользнувшего за ним на камбуз механика весельчак, даже не обернувшись в его сторону, а подставив руку под холодную струю воды в раковине. - Не надо. Я в норме. Мне просто нужен йод. Или зеленка. - Он мрачно хлопнул дверцей навесного шкафчика и тут же осадил сам себя, закусив потрескавшуюся, сухую губу - ну дебил, тише же! - Не сейчас Ди. Просто... не сейчас.

Someday, somehow
gonna make it alright but not right now
I know you're wondering when
(You're the only one who knows that)
Someday, somehow
gonna make it alright but not right now
I know you're wondering when

+2

8

Somebody wants you, somebody needs you
Someone is searching for your heart alone
Someone is dreaming, waiting and watching
Someone is coming to take you home

Ло даже не знала, чего именно она сейчас так сильно испугалась — то ли окончательного, а от того леденящего душу признания собственной угрозы для жизни и здоровья окружающих, нашедшего очередное кровавое подтверждение в виде нескольких продольных багрово-алых царапин на и без того плотно забинтованном запястье шутника, то ли самой реакции Микеланджело. Хоть лисица по-прежнему избегала смотреть прямо в глаза молча замершего напротив нее подростка — ее собственное внимание было сосредоточенно на цепочке из мелких кровавых брызг, будто шутя нарисованной Майком на темном и грязном бетоне у них под ногами, — она прекрасно ощущала на себе всю тяжесть его растерянного, подавленного и в чем-то даже по-детски обиженного взгляда, неотрывно прикованного к ее чумазой, взъерошенной как после долгого и тревожного сна мордахе. И ей хотелось сбежать от него... Забиться куда-нибудь в самый темный и отдаленный угол, вроде того, где она провела последние несколько суток, где-то на самых задворках нью-йоркской канализации, не взирая на те страшные галлюцинации и риск помереть одной во тьме от холода и обезвоживания — да вот только этого, как оказалось, все еще было недостаточно. Выходит, она не ошиблась в своем намерении покинуть этот город... Только оказавшись как можно дальше от Майка и его семьи, Ло смогла бы вновь почувствовать себя спокойной. Так, по крайней мере, казалось ей самой... хотя теперь она уже ни в чем не была по-настоящему уверена.

Она просто боялась снова причинить кому-нибудь вред. И этот страх полностью глушил в ней любые другие чувства и стремления, в том числе и банальный здравый смысл. Она не понимала, отказывалась понимать эту исступленную веру Майка в ее якобы полную безобидность как для него самого, так и для всех, с кем она когда-либо контактировала. Ло убеждала себя в том, что суждения юноши ошибочны, что он, будучи очень беспечным и неосторожным по своему характеру, попросту не осознавал грозящей ему смертельной опасности. Даже сейчас, когда Алопекс вновь и вновь демонстрировала ему свою подлинную натуру, он продолжал упорно тянуть к ней свои большие, неуклюжие ладони, на которых уже буквально живого места не оставалось после ее ударов — ради чего? Ради иллюзорной дружбы с беглой наемницей Клана? А ведь глупо было вовсе не это его поистине детское упрямство, а ее собственная слепота и наивность. Если бы она захотела, она бы сразу пресекла любые попытки сближения... Так и нужно было сделать, еще в тот момент, когда Майки впервые протянул ей руку помощи, а не хвататься за нее в исступленной надежде на спасение, с готовностью перекладывая ответственность на чужие плечи.

Зачем, ну зачем нужно было доводить до... такого?

"Прости меня," — она еще немного попятилась в темноту, неосознанно припадая на четвереньки — ноги уже давно отказывались ее держать, вот и приходилось горбиться, точно дикий зверь, загнанный в ловушку. — "Прости меня, прости," — и хорошо, что Майк больше не мог толком ее рассмотреть... Теперь все, что видел Микеланджело — это лишь пара бледных, светящихся глаз, да и те все больше меркли, постепенно растворяясь во тьме. В какой-то момент своего трусливого отступления, Алопекс, не удержавшись, быстро перевела взгляд на его растерянное, побелевшее как простыня лицо, и тут же вновь спешно опустила голову, боясь, что еще немного, ее попросту вывернет наизнанку от охватившей ее дурноты. Цепочка крупных, безобразных клякс все также алела у нее под лапами, все никак не желая прерываться... И становилась ярче с каждой секундой, намертво впечатываясь в память обезумевшей лисицы, отравляя ее и без того больной рассудок. Она сама плела этот узор... Это ее перепачканная кровью лапа добавляла все новые и новые следы на полу, по мере того, как Ло отодвигалась все глубже в темный лабиринт недостроенных жилых помещений. Куда бы она не направилась... где бы она не спряталась — этот след не померкнет, точно также, как оставленные на лице Майка шрамы никогда не исчезнут полностью.

Ох, если бы она могла ясно рассуждать в этот момент, и осознала, что ее уход только больше все портит. Что полученные Микеланджело порезы — ничто, по сравнению с теми ранами, что кровоточили сейчас на его сердце... Если бы только знала, какую боль доставила ему своими жестокими и, по большей части, двусмысленными словами! Тогда она ни за что не стала бы этого говорить.

Майк был прав... Это все — одна большая, чудовищная ошибка.

Time, it will fly like the sun through the sky
And what once was hello turns to goodbye

В какой-то момент, на пути медленно отступавшей прочь куноичи вдруг выросла очередная битая колонна, и Ло, слабо вздрогнув от неожиданности, вновь поднялась на ноги, воспользовавшись ею в качестве опоры. Пусть с грехом пополам, но девушке все же удалось выпрямиться, после чего, бросив на неподвижно стоявшего вдали Микеланджело последний долгий и прощальный взгляд, девушка наконец-то заставила себя отвернуться — ей... ей больше нельзя было здесь задерживаться. Чем быстрее она отсюда уйдет, тем скорее Майки вернется домой, где ему окажут всю необходимую помощь и, наверняка, морально поддержат и успокоят. Все же, парень не оставался полностью одинок... У него все еще был его клан. Его братья и сэнсэй — они ни за что не оставят его одного, не бросят в таком плачевном состоянии. С ними, Алопекс могла не бояться, что с ее приятелем вновь случится что-нибудь плохое.

"Ты не будешь один," — мутантка крепко зажмурилась, стараясь не обращать на подозрительную, щемящую боль в груди. Собственный шаг никогда раньше не казался ей настолько тяжелым и одеревеневшим, в момент, когда она молчаливо покидала это старое логово. — "Пожалуйста, не забывай об этом... Ты ведь совсем ничего не теряешь. Твои родные все еще рядом, и друзья, настоящие друзья — тоже. Я просто... меня просто не должно быть рядом," — и не только рядом с ним, наверное... Ее существование вообще не было предусмотрено природой. Или было, но только в том естественном виде, в каком Алопекс некогда появилась на свет. И почему именно ей не повезло оказаться пойманной людьми Шреддера? Почему именно из нее решили сделать разумную собачку на коротком поводке? Она ведь никого об этом не просила, наоборот, с радостью предпочла бы вновь очутиться в шкуре обычной полярной лисицы, не обремененной никакими другими тревогами окромя заботы о собственной стае. Так ведь и той уже давно не существовало на белом свете... Куда ей возвращаться? И чего ради бороться дальше, особенно теперь, когда стало очевидно, что нормальная жизнь попросту не для нее?

И все-таки... все-таки, ей не хотелось умирать. И сдаваться тоже... Может, у нее не было права на такие важные жизненные ценности, вроде создания семьи, или дружбы с кем-либо, но кто сказал, что она не заслуживала мирного существования? Или хотя бы своего собственного тихого и безопасного уголка — пускай даже где-нибудь на самых задворках этого мрачного, враждебного мира. И Майки... Они ведь не прощались навсегда, верно? Когда-нибудь, она научится контролировать свои звериные инстинкты и тогда, быть может, сумеет извиниться перед ним за всю эту боль. Однажды, она снова к нему вернется... А до тех пор, она спрячется от Шреддера в Фэйрбэнксе, там, где некогда был ее родной дом. Уйдет обратно в лес, снова научится охотиться. Например, на кроликов, она ведь так любила свежую крольчатину, да и желудок у нее не привередливый — в лихое время справится и с сырым мясом. Будет постоянно перемещаться с одного места на другое, отыскивая себе укрытие от жестоких северных ветров и колючего снега... Она ведь когда-то прекрасно все это умела, так что мешало вспомнить все заново? А холод и одиночество... не все ли равно?

"Я больше не стану от этого бежать," — ее ладонь, до сего момента слепо прощупывавшая стены темного и пустынного коридора, по которому она все это время брела в неком приступе лунатизма, вдруг решительно сжалась в тугой, чуть подрагивающий от слабости кулачок. Прояснившийся взгляд наемницы скользнул выше, задержавшись на бледном полумесяце, что молча заглядывал в ближайшее к ней окно. — "Раз уж мне суждено быть одной... я не собираюсь этого пугаться," — Алопекс вдруг устало выдохнула и, прислонившись затылком к стене, медленно сползла по ней на пол, точно в пятно холодного лунного света, сиротливо подтянув колени к груди и тут же крепко обняв их лапами. Глаза подозрительно щипало, а в груди будто бы разверзлась глухая пропасть — ощущение, будто она только что своими руками вырвала себе сердце. Что ж, в какой-то степени, так оно и было... Кто бы мог подумать, что Микеланджело займет так много места внутри нее? Одно воспоминание о его разочарованном, немо вопрошающем взгляде (за что?) причиняло ей почти физическую боль. Ло сморщилась, тщетно прогоняя от себя это донельзя горькое воспоминание... а затем с бессильным всхлипом спрятала лицо в кольце из собственных судорожно сцепленных рук.

Ничего... ничего страшного, она еще найдет в себе силы подняться. Пусть впереди ее ждал долгий и тяжелый путь, а на сердце царил беспросветный мрак, она не сдастся. Не станет сдаваться, пока еще есть резон двигаться дальше. А причина у нее была... Большая такая, зеленого цвета, со смешной россыпью веснушек на круглой, голубоглазой мине и извечной бодрой улыбкой на губах. Даже если они с Майком больше могут быть вместе, кто сказал, что она его вычеркнет его из своей памяти? Этот добрый, внимательный, ни на кого не похожий паренек за короткое время научил ее всему самому важному, чему не смог бы обучить сам Шреддер с его армией глупых и безразличных ученых... даже если бы у них ушла на это целая жизнь. И хотя Ло всеми силами желала оказаться как можно дальше от своего приятеля — делала она это вовсе не из ненависти или отвращения.

Наоборот... совсем наоборот.

Tomorrow is here now, sings in your ear now
Child of my heart, your life is your own
Never you fear now, your path is clear now
Someone who loves you...
Someone who loves you is taking you home.


Само собой, исчезновение Майка не могло остаться незамеченным.

Хотя стоило все же отдать должное его развитому скиллу воина тени — ни один из домочадцев юноши не расслышал его шагов... хотя, возможно, причина тому была в чересчур шумном и нарочито громыхающем уходе Кожеголового из черепашьего убежища. Как бы то ни было, до поры до времени никто из присутствовавших в подземелье мутантов даже не догадывался об отсутствии шутника... До тех пор, пока знатно засидевшемуся в мастерской Дону не приспичило вдруг покинуть свою тихую обитель и не направиться на кухню, дабы приготовить себе очередную порцию горячей (и очень крепкой) арабики. Тут-то ему и бросилась в глаза первая странность, а именно, отсутствие многих продуктов — не подумайте, Донателло в принципе не особо следил за тем, где там что стояло на извечно загроможденных полках и дверце холодильника, и вряд ли заметил бы пропажу пары-тройки булочек из огромной корзины для выпечки... Но в этот раз Майки забрал с собой так много еды, что это просто не могло остаться без внимания. Да, весельчак не то чтобы был в состоянии готовить последние дни... Но Ди точно помнил, что у них еще оставалось достаточное количество съестных припасов — неужто ошибся?

"Надо бы попросить Эйприл закупиться для нас в супермаркете," — рассеянно подумал техник, закрывая заметно опустевший холодильник и одновременно с тем озадаченно скребя пальцами в затылке. — "Или опять придется грабить продуктовый склад..." — поставив кофейную турку на огонь, Дон оставил ее разогреваться, а сам, зевая, вышел с кухни и устало поплелся на верхний этаж, решив заодно проверить и Майка. Просто на всякий случай — все-таки, нынешнее состояние младшего брата не на шутку его тревожило. Внезапное предательство Алопекс, а затем ее бесследное исчезновение, подействовали на Микеланджело примерно с той же силой, как некогда похищение Моны — на самого Донателло, и умник, в принципе, очень даже хорошо понимал его чувства. Коли уж на то пошло, он вообще чувствовал себя отчасти виноватым в случившемся: если бы он не швырнул нагинату в только-только начавшую приходить в себя лисицу... и не спугнул ее своим сердитым воплем... Возможно, тогда им удалось бы оставить Ло в убежище и оказать ей посильную медицинскую помощь. Нет, пожалуй, Донни ни в чем не упрекал бедную наемницу. Наоборот, ему было чертовски ее жаль, ведь он не по наслышке знал, каково это, быть во власти опасного психотропного вещества, благо, что пример такой жертвы фактически постоянно находился у него перед глазами, в лице его собственной возлюбленной. Интересно, сколько же наркотика ввели Ло перед нападением? Явно побольше, чем некогда за раз вкалывали Моне, судя по тому, что она совершенно никого не узнавала... И какие ужасные должны были бы симптомы последующего "отходняка" — честно говоря, Ди становилось аж слегка дурно при этой мысли. Вот почему они так усердно разыскивали Алопекс по всем темным аллеям и подворотням, игнорируя исходившую от нее смертельную угрозу. И вот почему Майки так сильно замкнулся в себе: он явно переживал за свою подругу, настолько, что совсем не думал о собственных ранениях — кои, между прочим, были очень и очень серьезны.

Ну, как раз для таких случаев и пригождался Дон со всеми его поверхностными навыками недофельдшера.

Майк?... — приоткрыв дверь в спальню брата, техник осторожно просунул голову внутрь, присматриваясь к темневшему на кровати силуэту. Кажется, Микеланджело крепко спал, а у Донни, в принципе, не было резона будить его среди ночи — он просто хотел убедиться в том, что младший не был голоден и не нуждался в принятии очередной порции обезболивающего. Черепашка уже приготовился было покинуть чужую комнату... но затем вдруг нахмурился, осознавая, что его что-то беспокоит. Наконец, ему удалось понять, что именно — бока шутника оставались неподвижными, хотя, по идее должны были мерно вздыматься в такт дыханию; кроме того, как бы Донателло не прислушивался, он не мог расслышать характерного посапывания спящего. Еще один тревожный звоночек, который было ох как нелегко проигнорировать. Подобравшись, Дон буквально на цыпочках прокрался к самой постели брата и замер, сверля его своим пристальным, тревожным взглядом... а затем вдруг резко сдернул одеяло с чужих плеч, уже, в принципе, заранее догадываясь, что он сейчас увидит. — Майки-и!... — тихо, но донельзя сердито простонал, да нет, прорычал Донни, роняя край покрывала себе под ноги. Придумал же, соорудить гору подушек — ну прямо как маленький, ей-богу! И куда он, черт его возьми, намылился в третьем часу ночи?! Хотя, глупый вопрос, известно, куда! Неужто он вправду рассчитывал в одиночку отыскать Алопекс в этом огромном и людном городе?! Конечно, отчаяние порой подстегивало людей (да и мутантов тоже) на откровенно безрассудные поступки, но сейчас даже это не оправдывало сумасбродной выходки Майка. — "Хоть к кровати его привязывай, ей-богу!" — вопреки охватившей юноши злости вперемешку с вполне очевидной досадой (надо же, провели, как котенка), Донателло не бросился сломя голову будить Сплинтера и Рафаэля, предпочтя для начала спуститься вниз в лаборатории и позвонить Майку на черепахофон — уж его-то он, хотя бы, не забыл прихватить с собой на поиски?! — "Не удивлюсь, если ему и этого в голову не пришло," — мысленно проворчал Донни, без тени прежней сонливости, зло и решительно спускаясь вниз по лестнице. — "Что за черепашка... хах?" — он резко замер на нижних ступенях, услыхав характерный шум открывающихся снаружи засовов... а затем, протянув руку, молча щелкнул переключателем, уже заранее приготовив здоровенную воспитательную лекцию на тему врожденного безрассудства и застарелой Алопекс головного мозга. Само собой, ярко вспыхнувший под потолком гостиной свет мгновенно озарил фигуру съежившегося весельчака, тотчас закрывшего лицо здоровой рукой — а кого еще он ожидал здесь увидеть, интересно?

"Ну, держись у меня," — сумрачно подытожил механик, уже открывая рот, чтобы вылить на макушку беглеца первую часть своей гневной рулады... да так и поперхнулся невысказанной претензией, с моментально изменившимся лицом уставясь на раненное запястье брата, впопыхах обернутое какой-то грязной, порозовевшей от насквозь пропитавшей ее крови тряпкой.

А вот это уже было совсем не смешно...

Где ты был? — проигнорировав встречное ворчание Майка, растерянно брякнул Дон ему в ответ. Да уж, нашел о чем спрашивать... И так все понятно было, тут к гадалке не ходи и на радары не подглядывай. — Твоя рука... — Дон вслепую шагнул с последней лестничной ступени, по-прежнему не отводя глаз с наспех перемотанной лапы шутника. — Что с тобой произошло? — само собой, Микеланджело не собирался играть смиренного школьника и попытался удрать от него на кухню, мрачновато отшучиваясь на ходу, но разве ж Дон так легко отстанет? Тем более, сейчас, когда он ясно видел, что его брату требовался осмотр. Все также бледный и взволнованный, умник немедленно влетел в помещение следом за Майком и замер в паре шагов от него, наблюдая за тем, как тот сует ладонь под струю ледяной воды, смывая присохшую к коже кровь. В принципе, этого зрелища оказалось достаточно, чтобы сделать все необходимые выводы и самостоятельно сложить два плюс два у себя в мозгу. Оставленная на огне турка уже вовсю кипела и булькала, но гений, кажется, вообще забыл про ее существование. — Что "не сейчас"? — напряженным, ломким голосом осведомился Ди, теперь уже подходя к Майку вплотную и осторожно перехватывая ее запястье. — Ты же ранен, черт возьми... Дай я взгляну. Дай, говорю, — кое-как отвоевав у брата его исцарапанную лапень, Дон быстро пробежался взглядом по оставленным Алопекс порезам, оценивая их глубину и местоположение. Кажется, была задета одна из вен... плохо. Дон невольно разжал ладонь, с каким-то даже беспомощным или, скорее, отчаявшимся выражением уставившись в затылок вредно отвернувшемуся шутнику. Господи, Майк... ну как так-то? Ну зачем?...

Ты осознаешь, что еще легко отделался? — теперь уже сам Донателло приглушенно загрохотал дверцами и выдвижными ящиками кухонных шкафов, вытаскивая наружу ножницы и одну из многочисленных аптечек, предусмотрительно рассованных им чуть ли не по всему убежищу. — Чего еще ты ждал? Она же не в себе, Майк... Тебе нельзя было соваться к ней одному! — он сухо рванул упаковку свежего бинта, подавляя нервную дрожь в ладонях. — Ты мог хотя бы сказать об этом мне, раз каким-то образом узнал о ее местоположении... Я бы помог! Почему ты ничего не сказал? Боялся, что я стану тебя останавливать? А если бы она снова на тебя набросилась? Об этом ты не подумал?...

Отредактировано Alopex (2017-11-11 00:40:38)

+2

9

Майк донельзя раздраженно попытался отмахнуться от назойливой наседки в лице старшего брата, но... собственно на что он расчитывал? Ди при виде даже ушиба, или царапины которая тянет на отметку "без зеленки - не заживет", тащит лед и мазь от ушибов, а после тренировок стоит над братьями этак минуты две-три, нависая над душой со своим ястребиным взором приглядываясь  к целостности чужих рук-ног и голов, а тут целая разодранная лапа. Гуляющий ночами неизвестно где младший братец-дурачок.
Ладно... Ладно, хрен с ним. Делай что умеешь Ди, если тебе так хочется.

Устало позволив требовательному жесту Дона приблизить к своей оливковой, побледневшей от беспокойства физиономии собственную изувеченную руку, Майки вредно отвернулся в сторону, делая вид, что его ну очень интересует обшарпанный лак на распахнутой дверце подвесного шкафчика, старательно избегая неминуемой беседы со старшим. Облупившееся покрытие расплывчато отражало его собственную, конопатую, располосованную трещинками черепашью малопривлекательную, наполовину "мумифицированную" морду, намедни побывавшую в бреду и горячке, с запавшими, потускневшими глазами и противно-кислым выражением в целом. Уголки губ опущены, меж бровных дуг притаилась глубокая морщинка... красавчик одним словом. Какой же он сейчас, должно быть, жалкий.

Кажется юноша даже не слышал наставительного жужжания чрезмерно суетливого умника, который теперь реальной пчелкой Майей порхал взад-вперед перед разделочным столом и раковиной, нервозно роясь в закромах их кухни вместо смиренно отошедшего в сторонку Микеланджело. Кровь все-еще капала с его жутковато исполосованной кисти, размытая водой из-под крана, и оттого только хуже орошающая багровым узором все вокруг, но весельчаку было как-то... все равно до чистоты родного гнезда. Подумаешь царапина. Подумаешь болит. Это вообще по сравнению с тем, что творилось у него сейчас внутри просто одно большое НИЧТО. Укус комара и удар кинжалом в сердце - что по вашему больнее?
Жаль этого никто не может понять. Ни Дон, ни, тем более, Раф, который вообще жил правилами воина где "если ты тронул моего брата - ты вообще покойник" (не то что бы это правило не распространялось на других, но старину Рафаэля в дополнению ко всему обуревал постоянный, неконтролируемый гнев - иногда вещь дельная, а иногда... сплошные неприятности), не смогли бы сполна осознать, в каком состоянии находится сейчас Микеланджело. И Майк, честно, не верил, что стоило даже пытаться "перекричать" защитные инстинкты своей семьи, чтобы показать им, что ему нужно было на самом деле. Оправдать свои поступки. Неужели... неужели это и так не ясно?

Холодные, блеклые, льдистые глаза в немом укоре воззрились на вооружившегося стерильными бинтами местного фельдшера. Причем смотрел черепашка куда-то вбок, на выглядывающий из-за плеча  щербатый край воротника разломанного панциря шестоносца, не спеша переводить взгляд на обеспокоенное, склонившееся над его безвольной израненной культяпкой лицо. И молчал. Молчал, выслушивая целый шквал вопросов, упавших ему на голову безграничной вереницей упреков, целым дождем вопросительных знаков, от которых хотелось отмахнуться и откровенно послать беспокоившегося за него Дона прямиком на кончик хвоста ворчуна-Рафа.
Интересно... наверное примерно так и ощущали себя его старшие братцы, когда шутник, как ужаленный, засыпал родных вопросами и тряс и мурыжил до икоты, если те не отвечали на его смешные глупости. Желали закопать слишком болтливое конопатое нечто. Раф даже как-то, помниться, заколотил Майки в деревянный ящик, по его словам, собираясь отправить излишне доставучего братишку на Гаваи загадочной посылкой неизвестно кому на порог - вымотал. Разумеется саеносец так шутил, обычное, в общем-то состояние, но перетрухал тогда голубоглазый черепашка знатно. Сплинтер потом часа два успокаивал ревущего и ябедничающего взахлеб сынишку на своих коленях.
Золотое было время...

Не то что сейчас.

Понимая, что так просто от него не отстанут, запихав понятное раздражение поглубже внутрь утомленного длительной прогулкой тела, юноша глубоко, медленно вдохнул, раздув собственный пластрон словно забавный, поделенный на сегменты шарик. И шумно выдохнул сквозь широкие ноздри поверх гладкого затылка брата, всколыхнув легкие, спутанные ленты лиловой банданы. - А ты сам-то... как думаешь? - хрипло поинтересовался у сосредоточенного на своей работе Дона он, собрано дождавшись, когда несколько обескураженный брат поднимет голову, вопросительно уставившись в ответ. А не жестоко ли? - Ты в нее нагинатой швырнулся. Помнишь? - а это было ударом ниже спины, учитывая, что все прекрасно понимали, что Ди здесь не причем. И если бы не он, кто знает, что сталось бы с Микеланджело, разодранным, словно брошенным на растерзание стае голодных псов в дальнейшем! И вредничающий себе в угоду мутант  это понимал. Но, однако, это не помешало подростку зло прищурить обычно такие добрые глаза-льдинки, чувствуя, как предательски дрогнула рука техника и видя, как тот виновато передергивает широкими плечами. Что, уже не так тянет поучать, а? - Вот и она, небось, помнит, - едко добавил весельчак, вновь отворачиваясь, и мрачно потирая кончиками пальцев уголки чуть опухших глаз.
Дон хоть и притих, получив весомый невидимый щелчок по носу, но его вопросы так и замерли в воздухе, отскакивая от стен кухни, и по прежнему незримо донимая нервозного, раздраженного Майка не отпуская и не давая тому вернуться к себе в постель, в столь желаемое пустое одиночество любимой комнаты. Они ведь все равно спросят еще, и не раз. А то и до Кожеголового дойдут в своих подозрениях... Незачем дергать старого крокодила и выпытывать у не шибко разговорчивой хвостатой рептилии, куда весельчак убегал этой ночью и что с ними за сегодня приключилось.

- Она сама меня попросила о встрече. - Не спрашивай через кого, братец, тебе это знать не нужно. - Она... пряталась, боялась навредить нам. Ей страшно. Ло совсем одна. Я в курсе, что это был большой риск, чувак, я не настолько дурак, - он слабо оскалился, отнимая у изобретателя  свою замотанную и подлеченную лапу, прижимая ее к животу нервозно стискивая пальцами здоровой руки свежую, скрипучую марлю. Пахнущую спиртом, стерильным больничным кабинетом заваленным лекарствами и духом безнадежности. Противным, липким чувством, что он никогда уже не сможет  поправиться.
- Она хотела, чтобы я пришел один. Чтобы... чтобы попрощаться... - юноша слабо поморщился, не глядя на замершего посреди кухни механика, и развернулся к нему спиной, сгорбившись и выпятив Дону под нос исцарапанный, расчерченный сеточкой многоугольников карапакс, сгорбившись и шаркая по направлению к столу, где грузно, размашисто шлепнулся задницей на скрипучий,опасно пошатнувшийся старый стул, устало стукнувшись лбом о столешницу и уныло скосив глаза на собственный, упирающийся в краешек стола широкий нос.
- Я не смог ее удержать, Ди... - он порывисто выпрямился, поставив локоть и уперев кулак в щеку и частично сбив перевязь пересекающую изуродованную мутантскую мину, - Улетела очень далеко, и я не уверен, что она вернется. Сколько проблем разом сбросили, можно порадоваться, - он с сердитым взмахом ладони "продемонстрировал" брату, как все теперь, очевидно, будет у них зашибись без вечного груза в лице куноичи, о котором они так любили дружно ныть. - Она не хотела этого делать... Уж ты то должен понимать, хотя... - он коротко моргнул и отвернулся, складывая руки перед собой и опустившись, сиротливо пряча в них свое лицо. - Да что ты вообще знаешь.

+2

10

Не дожидаясь встречных оправданий Майка, изобретатель размашисто усадил его на стул и сам с характерным костяным стуком бухнул панцирь на соседнее сидение, с нахмуренной физиономией склонившись над раненным запястьем брата. Пожалуй, стоило бы все-таки зашить — такие глубокие порезы будут очень долго заживать сами по себе, но, с другой стороны, на руках Микеланджело и так уже живого места не осталось. Все, буквально каждый сантиметр его предплечий, покрывала уродливая сеточка из недавно наложенных гением швов; собственно, когти Алопекс зацепили и подрали несколько из этих свежих стежков, должно быть, причинив юноше немало лишних страданий. Донни украдкой прикусил нижнюю губу, а затем, отложив бинт, принялся аккуратно промокать кровоточащие царапины большим куском ваты, заранее щедро смоченным перекисью водорода. Удивительно, но Майк больше не пытался сопротивляться этой до ужаса неприятной лечебной процедуре, он словно бы вообще не обращал внимания на жжение и боль, закаменев в своей невыразимой душевной муке. Тем не менее, он явно расслышал последний вопрос техника... И слегка запоздало на него ответил, вынудив Дона ненадолго отвлечься от своей скрупулезной работы по дезинфицированию чужих ран. Вскинув голову, подросток непонимающе уставился в блеклые, ничего толком не выражающие глаза весельчака, мысленно поразившись отсутствию в них каких-либо ярких эмоций... А затем молча опустил взгляд обратно, чувствуя себя не то, чтобы уязвленным или обиженным, скорее, просто... справедливо, но жестко поставленным на место, что ли? Ему и до этого момента было ужасно стыдно за проявленную им слепую агрессию, хоть в глубине души техник и понимал, что не мог действовать иначе в ту роковую минуту, а теперь едкие слова Майка и вовсе заставили его притихнуть, напряженно вздернув мускулистые плечи и даже слегка втянув голову в панцирь, чувствуя бесконечную вину за содеянное.

"Я не хотел этого", — эти слова так и остались у него на уме, техник просто не решился высказать их вслух. К чему все эти глупые оправдания? Он здорово налажал, и у Майка имелись все основания сердиться на него за тот поступок. Наверное, следовало еще раз попросить за него прощение... Дон все также молча отложил побуревший от крови ватный тампон в сторонку и принялся аккуратно обматывать предплечье шутника, теперь уже не пытаясь с головой засыпать его раздраженными упреками. Да... да, пожалуй, не стоило ожидать от бедняжки Алопекс, что она вот так запросто подпустит к себе кого-то из старших братьев своего приятеля. Они никогда не были особо близки, даже хуже того, они ни разу не пытались быть с ней по-настоящему дружелюбными. Да, после нападения Лизарда, Донни подарил ей черепахофон и вроде как извинился за их с Рафом агрессивное поведение, но этого было недостаточно. И его дурацкая выходка с нагинатой только еще больше все испортила... Собравшись с духом, Донателло все-таки приоткрыл рот, чтобы нарушить повисшую между ним и Майком угрюмую паузу, но так и не успел сказать ни слова — братишка заговорил раньше, и в его тихом, хриплом монологе звучало столько горечи, что у добросердечного техника все внутри сжалось в тугой ком от жалости и сопереживания. Он слабо вздрогнул, когда Микеланджело вдруг зло отнял у него свою ладонь, но даже не попытался этому воспротивиться — повязку он наложить успел, теперь главное, что Майк просто не тряс этой рукой чересчур сильно, грозя насквозь промочить бинты собственной кровью. А вот когда брат снова поднялся на ноги и отошел в сторонку, нарочно демонстрируя гению ровный узор из многоугольных костяных пластин на своем выпяченном карапаксе, Ди невольно шагнул вслед бедняге, но тут же остановился, так и не осмелившись его прервать. В принципе, Майку и не нужно было ничего пояснять: он, тоже не будучи стопроцентным кретином, мигом понял, кто именно доставил раненного черепашонка к его измученной, а главное, до смерти напуганной подруге. Забавно, но Донателло вовсе не сердился на Кожеголового за проявленное им сопереживание... Наоборот, это даже хорошо, что именно он отвез Майка в старое логово Алопекс — если уж кто и был способен защитить весельчака от когтей обезумевшей лисицы, так это большой и сильный крок. Получается, на сей раз Майки отделался малой кровью?

"И все равно это было ужасно рискованно, Майк!" — Дон вновь украдкой покачал головой, впрочем, не желая терзать брата лишними нравоучениями. А тот уже, покачиваясь, двинулся в направлении обеденного стола, где снова тяжело ухнул на стул и на мгновение спрятал лицо промеж скрещенных перед собой запястий. Впрочем, ненадолго — уже спустя мгновение подросток снова выпрямился и уныло подпер щеку чуть более здоровой ладонью, сумрачно взирая куда-то в темное пространство кухни. Его последние слова неприятно кольнули приумолкнувшего за его плечом изобретателя, вынудив того приблизиться к Майку и тихонько, с осторожностью опуститься за стол рядом с ним. Его ладонь на удивление мягко легла поверх сиротливо вздернутого плеча брата, делясь с ним теплом и... поддержкой?

Я тоже не хотел ее пугать, — все-таки признался он, надеясь, что это не слышится как запоздалое оправдание — хотя, по сути, так оно и было. — И мне жаль, что все так сложилось, Майк... Прости меня, братишка. И за то, что швырнул в нее нагинатой, и за все остальное тоже. Я просто... — он запнулся, подбирая нужные слова, — просто не хотел, чтобы она причинила тебе вред, — но, в конечном итоге, все вышло совсем наоборот, верно? И дело ведь не только в том, что Ло атаковала Майка в мгновения острого психологического помутнения, отнюдь! Донателло, в принципе, понимал, отчего она решила уйти, осознанно положив конец своей трепетной дружбе с шутником, и не упрекал девушку за столь жестокий выбор. Но ведь Майку вовсе не полегчало от того, что она ушла, наоборот, теперь он чувствовал себя в стократ хуже. Дон с трудом представлял, каково приходится сейчас его младшему брата, но все-таки мог разделить с ним эти чувства — благо, его самого чуть не бросили по примерно тем же причинам. Только вот он нашел способ изменить решение Моны, и благодаря этому сумел избежать самого худшего, а вот Майк... Осознавал ли он, почему он так сильно тоскует по этой лисице? Может, именно этого ему и не хватало — четкого понимания того, что он на самом деле чувствовал к Алопекс, и каким образом он мог бы удержать ее рядом с собой. Донателло вновь нервозно пожевал губу, кажется, неосознанно переняв эту донельзя вредную привычку от своей вечно тревожащейся подруги, мысленно спрашивая себя о том, стоит ли ему играть в психолога-любителя и лезть в чужую душу, пытаясь навести в ней порядок. Ну, попробовать все же стоило... наверное?

Майк, — он тихо позвал Майка, чуть сильнее сжав лапой его обмякшее плечо, надеясь, что это привлечет к нему внимание поникшего весельчака. — Послушай... Ты и Алопекс... между вами что-то было? — ну, молодец, олух, ты просто мастер по задаванию деликатных вопросов! Не мастер — гуру! Дон теперь уже чуть было не по-настоящему втянул голову в панцирь под донельзя пронзительным взглядом Микеланджело, всерьез жалея, что вообще полез в эту дремучую степь. И чего ему в своей избушке не сиделось?! — Не смотри на меня так, я просто... просто пытаюсь понять, — смущенно пробормотал техник, воздевая обе трехпалые ладони кверху. — Со стороны казалось, что вы не просто друзья, и я подумал... Это не мое дело, но... Она знала, что ты на самом деле к ней чувствуешь?

+2


Вы здесь » TMNT: ShellShock » V игровой период » [C5] Believe and Betrayal