Баннеры

TMNT: ShellShock

Объявление


Добро пожаловать на первую в России форумную ролевую игру по "Черепашкам-Ниндзя"!

Приветствуем на нашем проекте посвященном всем знакомым с детства любимым зеленым героям в панцирях. На форуме присутствует закрытая регистрация, поэтому будем рады принять Вас в нашу компанию посредством связи через скайп, или вконтакт с нашей администрацией. В игроках мы ценим опыт в сфере frpg, грамотность, адекватность, дружелюбие и конечно, желание играть и развиваться – нам это очень важно. Платформа данной frpg – кроссовер в рамках фендома, но так же присутствует своя сюжетная линия. Подробнее об этом можно узнать здесь.

Нужные персонажи


Официальная страничка ShellShock'a вконтакте
Skype: pogremuse ; rose.ann874


Форум о Черепашках Ниндзя Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOPВолшебный рейтинг игровых сайтов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TMNT: ShellShock » II игровой период » [С2] Nothing In Our Way


[С2] Nothing In Our Way

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://sd.uploads.ru/Vmn1S.png

Время и место: убежище черепашек, утро 2 мая
Участники: Donatello, Michelangelo
Краткий анонс: после того, как Мона Лиза оказалась благополучно возвращена домой, у братьев, наконец-то, появляется шанс обсудить события последних дней и вновь найти общий язык друг с другом.

+2

2

Why d'you lie
When I know that you hurt inside?

Этой ночью Донателло так и не сумел нормально выспаться.
Впрочем, это было вполне ожидаемо, учитывая, что он чувствовал себя полностью выпотрошенным и, вдобавок, тревожился за физическое состояние братьев и друзей. В этот раз, он единственный из всей команды обошелся без серьезных травм, если не считать мелких ссадин и ушибов, в изобилии покрывавших бледно-оливковую кожу после очередного столкновения с Лизардом, и, в какой-то степени, это заставляло его испытывать острое чувство вины перед остальными. Разве не Дон привел ребят в очередную мясорубку, где их всех едва не искалечили, а то и не поубивали к чертям собачьим? И при этом он еще умудрился остаться целым и невредимым, в отличие, к примеру, от Рафаэля, заработавшего ужасный шрам на поллица, или Леонардо, чья губа оказалась распорота острым когтем Рене. С другой стороны, кто-то же должен был накладывать швы на эти глубокие, кровоточащие порезы и делать перевязки... Этим умник и занялся с утречка пораньше, первым делом, наведавшись в комнату к Лео — он планировал сделать это еще накануне вечером, но разговор с Рафом отнял у него последние силы, так что после этого Донни просто вернулся к себе и, не снимая амуниции, бухнулся в постель, пролежав в таком положении несколько часов, не меняя позы и, кажется, даже ненадолго задремав. Впрочем, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы гений вновь взял себя в руки и вернулся к исполнению своих прямых обязанностей, а конкретно, к оказанию вторичной медицинской помощи. Лео не возражал против осмотра, хоть и вел себя отчуждено. Донателло знал, что брат обозлен, расстроен и вообще выбит из колеи — еще бы, их миссия едва не провалилась, да и назвать ее успешной ни у кого язык не поворачивался. Да, они сумели вытащить саламандру из вражеского плена, но для Моны дело обстояло совершенно наоборот, так что теперь именно черепашки стали ее врагами номер один, а вовсе не коварный доктор Рене. Ничего удивительного в том, что настроение ребят было на нуле. Наверно, стоило попросить прощения у Лео, как он попросил его у Рафа накануне, но Дон так и не решился этого сделать. Вместо этого, изобретатель предпочел сосредоточиться на израненном лице мечника: порез казался воспаленным, но в целом выглядел лучше, чем глубокий уродливый шрам, заработанный Рафаэлем... Похоже, что Лео и сам прекрасно справился с этой проблемой, пока Дон перепуганной курицей носился вокруг своей драгоценной саламандры — вот вам еще одна причина побиться челом об пол и признать собственную некомпетентность как члена команды. Стараясь не смотреть брату в глаза, гений приступил к делу; как и ночью, он накладывал шов почти на автомате, стараясь лишний раз не думать о том, каково его "пациенту" было перетерпеть боль в порванной губе и не постучаться к гению с просьбой о помощи. Вместо этого, Леонардо предпочел оставить Дона в покое, не то обозлившись, не то просто решив не трогать умника, пока тот трусливо ныкался у себя в мастерской. Закончив сшивать края пореза, гений все также молча обработал его заживляющей мазью, напоследок аккуратно залепив пластырем. На этом неприятная процедура закончилась, и Дон, подхватив аптечку, без лишних слов вышел за порог комнаты.
Что вообще он мог сказать в свое оправдание?

And why'd you say
"It's just another day, nothing in my way
I don't wanna go, I don't wanna stay
So there's nothing left to say"?

Следующим в очереди на медосмотр был Микеланджело. Вообще-то, его рана оказалась не менее глубокой и болезненной, и поэтому, как только черепашки перешагнули порог Убежища, ею немедленно занялся Сплинтер. В самом деле, Донателло был далеко не единственным и незаменимым властелином домашней аптечки: как опытный тренер, мастер имел гораздо большее представление о том, как нужно оказывать первую помощь при всяких переломах, вывихах и глубоких порезах. Тем более, что его сыновья очень часто получали подобные травмы во время тренировок, особенно в первое время, когда они еще не умели толком держать оружие в руках. Именно пример Сплинтера вдохновил Дона на то, чтобы и самому стать кем-то вроде местного фельдшера... Но даже сейчас, когда юноша научился обращаться со всякими шприцами, иглами и зажимами, сэнсэй не спешил передавать эстафету своему младшему сыну. Потому Донни ничуть не удивился аккуратной повязке на руке Майкстера: он заметил ее еще накануне, когда заглядывал в комнату брата посреди ночи, желая убедиться, что тому не нужна какая-то дополнительная помощь. Тем не менее, на снежно-белых бинтах можно было рассмотреть небольшие, буроватые пятна крови — пора было делать перевязку... Но для начала, было бы неплохо разбудить брата и дать ему обезболивающее.
Хей, — опустив ящик с медикаментами на прикроватный столик, Дон тихонечко присел на край скрипучего матраса и накрыл ладонью расслабленное зеленое плечо, слегка потряся, — просыпайся, Майки. Как самочувствие? — пока весельчак сонно протирал глаза кулаком, силясь понять, какого панциря его подняли в такую рань, гений неторопливо открыл аптечку и принялся сосредоточенно перебирать ее содержимое, отыскивая нужный ему препарат. Как и в случае с Лео, он пока что не мог найти в себе сил посмотреть точно в глаза брата, а потому усиленно имитировал какую-то активную деятельность, старательно изображая, что целиком и полностью занят своим делом.

And why'd you lie
When you wanna die, when you hurt inside
Don't know what you lie for anyway
Now there's nothing left to say

Сильно болит? — осведомился он, с задумчивой физиономией пересчитывая количество оставшихся у него шприцов. Всего две штуки... Надо попросить Эйприл принести еще. — Давай для начала размотаем бинты и посмотрим, что там с твоей раной, — со вздохом отложив хрустящую полупрозрачную упаковку, Донателло снова склонился над младшим черепашкой, осторожно взяв того за запястье поврежденной руки и вынудив протянуть ее ближе к изобретателю. Он не спешил, методично разматывая тугую повязку, до тех пор, пока не добрался до небольшого, но плотного прямоугольника, сложенного из нескольких слоев из марли, насквозь пропитавшегося уже подсохшей кровью. Здесь следовало проявить аккуратность. Взявшись кончиками пальцев за края ткани, Донателло медленно потянул ее на себя, местами отлипая, местами осторожно отдирая ее от свежего шва. Наконец, ему удалось полностью обнажить предплечье брата; отложив окровавленные бинты в сторонку, мутант с помрачневшим лицом склонился на рукой Микеланджело, пристально рассматривая стянутые нитью края раны. Полученные Майком рубцы были аналогичны тем, что некогда красовались на ключице самого Донателло — три кривых и глубоких пореза от острых как бритва когтей, лишь каким-то чудом не задевшие кость и более глубинные слои мышц. Наверно, подросток пытался загородиться от смертельного удара Лизарда, направленный точно ему в грудь или даже лицо. Страшно подумать о том, что было бы, не успей он этого сделать. С такими-то краями, эти раны оставят после себя уродливые шрамы — и слава богу, что на предплечье, а не где-то еще. Теперь, глядя на слегка воспаленный шов, Дон испытал возрастающее чувство тошноты и какой-то звериной, неконтролируемой ярости по отношению к Рене. Сложно было ненавидеть доктора еще сильнее, чем так, как это делал Донателло, но...
Черт... — едва слышно прошептал гений, как если бы увидел Майка не с тремя порезами на руке, а как минимум с выпущенными наружу кишками и оторванной от тела головой. На самом деле, именно так он мог бы выглядеть, если бы Лизард все-таки довел дело до конца, поэтому Дону стоило большого труда сдержать эмоции под контролем и не выругаться вслух. Он даже сам не заметил, с какой силой его пальцы стиснули напряженное запястье брата, оставляя глубокий, наливающийся синевой отпечаток на светлой веснушчатой коже. Болезненная гримаса на лице Микеланджело отчасти привела его в чувство, и Донни торопливо отстранился, возвращая своему взгляду холодное, даже равнодушное выражение. Нет уж, хватит с него истерик... брат этого точно не оценит, тем более, что он, кажется, до сих пор был на него обижен за ту неконтролируемую вспышку в лаборатории. Стиснув зубы так, что на его челюстях отчетливо проступили желваки, Донателло отвернулся и вновь с остервенением зарылся в аптечке.
Потерпи немного. Если нужно, я могу сделать укол обезболивающего, — вооружившись ватным тампоном, Дон склонился обратно к поврежденному предплечью, намереваясь очистить шов и заодно еще раз продезинфицировать воспаленные края. Он знал, что это может быть больно и неприятно, а потому решил, что будет лучше отвлечь Майка болтовней. Только вот... нужной темы, как назло, не находилось. Поэтому, гений просто задал первый пришедший ему на ум вопрос:
Снилось сегодня что-нибудь?

For a lonely soul, you're having such a nice time
For a lonely soul, you're having such a nice time
For a lonely soul, it seems to me that you're having such a nice time
You're having such a nice time

+5

3

I am in this maze
And everywhere I face
The walls are staring back at me,
Hey
A road beyond the far
Transcending past the stars
Unending through the dark above

Порезы пульсировали и болезненно дергали, даже после того, как Майк принял обезболивающее, а рука его, до этого обезображенная тремя когтями взбешённого ящера, была заботливо обработана отцом. Плотная повязка, морфий, и так можно было даже заснуть, но все же боль мешала полноценно отдыхать, тоненькими лесками протянувшись из реальности в сон, зацепившись рыболовными крюками в самые глубины ран и беспрестанно шевелясь в них, дергая за нервы. Майк спит на спине, уложив раненную конечность поверх одеяло, и чуть кривится в дреме, ни на секунду не переставая ощущать свою поврежденную руку. В темноте и тишине мельчайшие сигналы организма легко достигали мозга и обрабатывались, трансформируясь во сне в образы. Боль – клубящееся, душное, багрово-оранжевое пространство вокруг; тревога – бубнящие голоса вокруг, искаженные эхом и расстоянием; кровь - фиолетовыми чернилами заливает пол, пачкая подошвы ног, заставляя оскальзываться при каждом неловком движении. Катится с длинной рваной раны бусинками чернично-черного цвета, бесшумно капает вниз, бесконечная и какая-то особенно гнусная. А от стен отражается дикий собачий лай – страх подступает клацаньем белоснежных зубов и кривых когтей. И никого рядом, лишь вдалеке разноголосый бубнеж и не поймешь даже, кого. Бешеная псина несется, рвется к нему через этот мрачный лабиринт, и Майк едва переставляет конечности, бредет и бредет куда-то, лишь бы не встретиться с ней, разминуться к бесконечной череде стен, обмирая от ужаса каждый раз, когда ее лай прорывался из-за угла, а когти с отвратительным скрежет скребли мокрый кирпич. От этого тошнило и мутило, а больная рука не давала покоя, вытягивая силы из и без того истощенного Микеланджело. Унылый, выматывающий кошмар, который мог закончиться лишь с пробуждением.

— Просыпайся, Майки. Как самочувствие? – Черепаха вздрагивает и просыпается, когда столь ясно и четко слышит голос брата. Словно над самым ухом произнес, но это, конечно, не так, просто весь организм Майки все никак не мог расслабиться после событий этой ночи. Потерев глаза, он постепенно пробуждаясь, следил за действиями гения, чуя подвох в этом раннем визите и игнорируя первый повисший в воздухе вопрос. Не выспался, да разве и выспишься тут, когда от боли даже дремать толком сложно? И столь отвратный сон не прибавляет доброго настроения, когда он понимает, зачем пожаловал Дон, пусть даже и в некотором роде спасший его от кошмара. Мало кого может порадовать перспектива снова теребить свои раны, да еще так быстро после их обработки, и Майки не исключение – когда Дон схватился за его руку, он зашипел сквозь зубы, отзываясь на тройную вспышку боли и попытался ее отдернуть. Без толку, разумеется, потому что когда Донни начинает врачевать – нет никакого способа спастись. Угрюмо глядя прямо на задумавшего снова его мучить брата Майк медленно отвечает, не без яда в хриплом после сна голосе:

− Может, не стоит? Черт, да я уверен, что и смотреть там нечего, с прошлого раза ничего не изменилось, - с напряжением и дрожью бормотал он свои, в общем-то, бесполезные возражения, глядя на то, как игнорируя его, Донни разматывает бинты, постепенно все больше обнажая травмированную руку. Да, конечно, он видел мазь и кровь, проступившие сквозь все слои марли, но разве это достаточно основание для этой пытки? И почему, черт его дери, Дон его игнорирует? Еще несколько часов назад претерпев накладывание швов на все свои три пореза, Майк как-то не был расположен повторять этот подвиг и снова закусывать губы, терпеть все эти манипуляции. Но кто ж Донни остановит  - он уже почти  размотал повязку, игнорируя и болезненное выражение на морде младшего, и его несогласное ворчание и даже попытки выдернуть руку из захвата. Испытывая беспомощность, Майк начал злится на происходящее. Раздражение вспыхнуло с новой силой – какого черта тебе, Донни, не спиться, скажи на милость? Что за дурная привычка приходить ни свет ни заря, будить честных черепах от их может быть, едва-едва начавшегося сна,  лишь затем, чтобы поковыряться в свежей болячке? Вот за что ты так меня мучаешь?

− Ну? Неужели это бы не потерпело до утра? Мастер все сделал... – не выдержав, в очередной раз скрипнув зубами, яростным шепотом выпалил Майки, возмущенно глядя в лицо их «фельдшера» заслезившимися от боли глазами. И просто диву давался, почему он до сих пор он не вырвал у него свою руку и не убаюкал ее у себя на пластроне, повернувшись к умнику карапаксом? Почему продолжает позволять себя мучить, как распоследняя тряпка? Может, потому что чувствует негодование Дона и его чувство вины? Да чхать он хотел, у него тут руку заново вскрывают! Чертов перестраховщик. А оный как раз едва ли не носом елозил по его руке, касаясь трех ровных шва своим дыханием. Майк чувствовал, как брата начинает распирать злостью, но ничего к его чертыханью не добавил, лишь продолжал буравить укоряющим взглядом и тяжело дышать, не сразу замечая, как начинает расти давление на его и без того больную руку. Впрочем, очень быстро он ощутил все прелести сильных пальцев их доморощенного гения и на этот раз сумел отдернуть руку, вконец возмутившись таким обращением.

− Что ты…творишь! – с какой-то даже обидой прошипел он, прижимая конечность к пластрону и отстраняясь от Донателло в бессознательном страхе. Ладно уж, меняй повязку, накладывай мази, заматывай, но кости-то не доламывай!
— Потерпи немного. Если нужно, я могу сделать укол обезболивающего, — ага, нашел дурака. Майк очень не хотел отдавать  свою беззащитную руку снова, но и от обезболивающего отказался, гордо неся свою боль и старую,  в общем-то, обиду. Поколебавшись, он все же позволил Дону уговорить себя и продолжить экзекуцию, отдуваясь и болезненно морщась. Иногда жгло так, что просто до ужаса хотелось отдернуть руку и при удачном стечении обстоятельств еще и заехать ею Дону по лицу, но все-таки Майк терпел, хотя его конечность так и дрожала, деревянная от напряженных  мышц. От совсем уж мстительных порывов его, как ни странно, все же отвлекли вопросом и, старательно кусающий от боли губы Майк нехотя буркнул:
− Ничего хорошего. Но я не могу даже сказать, где мне хуже, во сне, или здесь, - и сжал в кулак кисть травмированной руки.

− Зачем ты делаешь это? – через паузу спросил он, покосившись блестящими глазами на Дона, старательно работающего над его швами. Вопрос, в общем-то, был довольно общим и подразумевал под собой многие поступки Донателло. Майки было сложно охарактеризовать то, как же он относился к тому, каким стал Дон и его действиям и, к сожалению, чаще его эмоции были окрашены не самыми положительными цветами. Впрочем, Майки, испытавший на своей шкуре очередной пинок фортуны, мало  что сейчас воспринимал с прежним оптимизмом. И это вот врывание посреди ночи (утра?) тоже вписывалось  картинку «метания Донни, часть вторая». Что с тобой не так?

+4

4

Да уж, не так-то просто было удержать Майка на одном месте, и при этом еще как-то умудриться сделать так, чтобы он не дергался во все стороны и не перенапрягал поврежденную конечность. Донателло пришлось несколько раз сменить ватный тампон, так как из-под свежего шва то и дело начинала сочиться кровь. Да уж, такая рана заживет нескоро... а до той поры за ней следовало присматривать в оба. Донни порядком встревожило наличие воспаления. Похоже, что Рене редко чистил собственные когти, если он, конечно, вообще озадачивался такой вещью, как личная гигиена... Изобретатель едва заметно поморщился от этой мысли — она была порядком отвратительна даже для черепашки, всю свою жизнь проведшей в глубинах Нью-Йоркской канализации. Ворчливое замечание Микеланджело заставило его негромко хмыкнуть в ответ: да уж, в последнее время их жизнь сложно было назвать такой уж безоблачной, учитывая все эти свалившиеся на них проблемы. В какой же глубокой заднице они все оказались, если даже Майки перестал улыбаться и отпускать свои привычные шуточки?
Не напрягай руку, — рассеянно отозвался Донни, заметив, как сжалась в кулак ладонь весельчака. Это было совсем на него не похоже... Обычно даже в самые темные времена, именно Микеланджело старался подбодрить своих братьев и внушить им веру в светлое и безоблачное будущее. Конечно, сложно верить во что-то светлое, когда у тебя вспорото предплечье и в семье перманентный дурдом, но... Дон незаметно покосился на хмурую физиономию шутника, а затем вновь опустил глаза к ране, едва слышно вздохнув. На самом деле, он прекрасно понимал Майки и то, почему последний так сильно на него дулся. И ему страшно не хватало прежнего Микеланджело, который всегда был на стороне изобретателя и с которым можно было спокойно выговориться о наболевшем. Теперь же они были друг другу как чужие, во многом из-за поведения Донателло. И дело было даже не в том, что умник наорал на Майки тогда в лаборатории... Точнее, не только в этом. Многое следовало бы обсудить и за многое попросить прощения, но Донателло не спешил начинать беседу, продолжая методично обрабатывать шов заживляющей мазью. Как и в комнате Лео, гению не хватало духу открыть рот и приступить к серьезному разговору. Он знал, что у Майки скопилось немало негатива, и он был совсем не готов к тому, чтобы весь этот негатив сейчас вылился прямиком на его многострадальную лысину. Только не сейчас, когда он почти что сломан и не может дать отпор — да, именно что сломан, ведь, перефразируя Рафаэля, у любого панцирь треснул бы от такого количества ответственности, которую гений с непонятным ожесточением взгромоздил на собственные плечи. Что ж, похоже, вчерашняя неудача действительно заставила его карапакс слегка надтреснуть. И чем больше Дон думал над тем, что случилось с Моной Лизой и с его семьей, тем глубже становилась эта трещина, и тем меньше у него оставалось сил на примирение с младшим братом. Тем не менее, ситуация требовала от него каких-то слов. В плане, что... Майка ведь нужно было как-то отвлечь от неприятных ощущений, верно? К счастью, гению не пришлось искать новой темы для беседы — Майк сам задал ему вопрос, и Донателло с облегчением ухватился за протянутую ему "ниточку", не сразу сообразив, о чем именно его спрашивают.
Затем, чтобы предотвратить дальнейшее воспаление и не дать гною скопиться в ране, — пробубнил он, автоматически переключившись на свой любимый менторский тон. — Порезы достаточно глубокие, а с момента первой перевязки прошло уже больше семи часов, так что я решил поднять тебя чуть пораньше, — отложив тампон, Донни потянулся в аптечку за свежим бинтом. —  Следующая перевязка будет вечером. Лучше делать это дважды в сутки, до тех пор, пока я не смогу убедиться, что рана заживает хорошо... — едва развернувшись обратно, буквально напоролся на сумрачный взгляд Микеланджело, устремленный точно ему в лицо. Запоздало, к гению пришло озарение, и он тут же стушевался, делая вид, что полностью занят делом, и настойчиво избегая смотреть брату в глаза. Но вечно притворяться глухонемым было невозможно, так что Дону так или иначе пришлось задуматься над ответом. Теперь-то он понял, что вопрос Майки касался странного и необъяснимого поведения гения в течение последних двух недель. Да уж, можно было представить, каким помешанным безумцем он выглядел в глазах своих родных — зациклившийся, никого не слушающий истерик, готовый до смерти загонять братьев, лишь бы отыскать случайную знакомую, которую он знал от силы несколько дней. В самом деле, кем для них была Мона Лиза? Всего лишь чудная мутантка, втянувшая их семейство в опаснейшую из авантюр — с чего бы кому-то из них трястись над ее дражайшей душонкой? И Донателло, столь рьяно оберегающий эту хвостатую особу, казался беспросветным идиотом, готовым продать родную мать (если бы она, разумеется, у него была) за пару привлекательных зеленых ножек... Донателло устало покачал головой, с присущей ему аккуратностью обматывая руку Майка бинтом. Хранить молчание становилось все сложнее; как ни крути, а ему нужно было как-то объясниться, разве нет? Чувствуя на себе пристальный взгляд брата, Дон, наконец-то, соизволил дать какой-то комментарий. Голос его звучал немного отрешенно, но вместе с тем очень серьезно.
Я делаю это потому, что кроме меня этого больше уже никто не сделает, — на лбу изобретателя незаметно для него самого пролегла глубокая морщинка. Отвлекшись от перевязки, Донателло поднял глаза на Майки, чувствуя, что тому явно недостаточно такого ответа. — Я делаю это потому, что мой друг нуждается в моей помощи, и потому, что я чувствую себя ответственным за все, что с нами произошло... в том числе и с тобой, — он вновь опустил взгляд на предплечье брата, частично скрытое под снежно-белой марлей. Не далее как сегодня ночью он уже говорил нечто подобное Рафаэлю, и примерно осознавал, какой будет реакция Микеланджело на его слова. — Рене ведь не стал таким сам по себе. Я опрокинул на него мутаген и я заставил его охотиться на Мону. Похоже, что теперь я должен каким-то образом исправить все то, что я успел натворить... иначе этот кошмар никогда не закончится.

+3

5

Он действительно постарался расслабить руку, но не так-то просто сделать это, когда кожу и нижележащие ткани стягивают ровные стежки швов, свежие и оттого болезненные. Если там внутри и начались регенеративные процессы, то всех его болезненных напряжений предплечья и затекающего внутрь дезинфицирующего раствора они несколько застопорились. Под цепко держащими пальцами Дона начинали наливаться синяки и Майк всерьез начинал терять терпение, про себя чертыхаясь о том, почему именно ему не повезло отхватить сразу тройной порез на своей драгоценной конечности, вместо одного, но на лице. Хотя, конечно, портить свою наисимпатичнейшую мордашку ему не хотелось, но одна рана однозначно бы болела меньше, не так ли? А тут целых три, да еще слушай, как Донни читает очередную лекцию, игнорируя требовательный взгляд брата. Да-да, очень интересно. И каждый раз на перевязку его будут вот так выдергивать из сна? И сколько, к слову, времени? По ощущению Микеланджело, прошло всего несколько часов от силы, как он умудрился заснуть. Между тем, не поднимающий на него глаз гений вновь заговорил, а Майки замер, на этот более внимательно слушая его тихий голос, полный упрямой уверенности и серьезности. Ничего революционного в первые мгновения откровений Донателло и не сообщил. Вообще, Микеланджело не то, чтобы не понимал мотивации брата, но был донельзя обескуражен и недоволен тем, как и что он делает под этим девизом. «Если не я, то кто?». Плавали, знаем, понимаем, разделяем, но, черт побери, почему так то? Почему, чтобы делать что-то правильное, надо стать конченным эгоистом и тешится непонятной тягой стать героем. Это не похоже на Дона, это скорее бы сам Майк натянул на себя геройский костюм и поднялся на поверхность, вершить добро и причинять справедливость. Да и то, разве бы он отказался от компании, когда помощь как нельзя кстати? Он бы – нет. А вот Донни только этим и занимается, хотя, конечно, с виду так и не скажешь. Братьев он подключил, кто же спорит. И свой вклад в спасение Моны Лизы каждый из них внес, так или иначе, невзирая на пожелания. Даже Рафаэль, открыто демонстрирующий свое недовольство, сцепил зубы и делал работу, которую считал необходимой их драгоценный гениальный братец. Который, впрочем, не торопился пользоваться тем, чем его матушка-природа щедро одарила – своим развитым мозгом. Ну, конечно, извилины-то покладисто напрягались, но как-то не сказать, чтобы успешно. Майк знал брата и знал, что тот может много больше, если постарается, если приступит к делу с только ему свойственным подходом. А этого-то как раз особо и не наблюдалось. И именно это было причиной недовольства Майка, чего Донни никак не мог понять. И все же, слушая его сейчас, Майк волей-неволей, а смягчался. Ведь, по сути, сам по себе он не был злюкой злопамятной, просто все эти события и вечные неудачи, перемены, вынуждали его закрываться и своего рода, оборонятся, выставляя наружу колючки. Достучаться до братьев сейчас было почти невозможно, как и дождаться простых, внятных объяснений, без истерик и невообразимых глупостей, творимых на фоне. Так что он и унялся на этот счет, став вот таким, каким его теперь знают и терпят с разной степенью успешности. Но сейчас, когда брат, наконец, решился нормально поговорить, раздолбанный влам морально, он просто не мог продолжать на него давить своим недовольством и сарказмом, слушая его объяснения. Хотя рука болела немилосердно, и ее продолжало судорожно трясти от боли. Недружелюбное, угрюмое выражение лица чуть смягчилось, но он по-прежнему смотрел на брата требовательно и внимательно, не допуская улыбки, если бы оная еще была к месту. О том, что это он, Донателло, превратил Рене в огромного монстра, он слышал вроде бы впервые, но он-то тоже был там, на том складе, вместе с Лео, и в принципе не сказать, чтобы не видел произошедшее. Именно это он и решил напомнить брата, сжимая губы в полоску, когда тот словно в рассеянности опять провел тампоном по первому ряду швов.

− Ты забываешь о том, что я тоже был там, когда это произошло, братец, и возводишь свои действия на невиданные высоты, - он чуть сдвинулся, меняя позу, так как его ноги уже начинали затекать.  – Я был там, и я видел, что ты лишь  защищал Мону Лизу. И еще, ты забываешь, что она и моя подруга тоже, - вот тут он позволил тени улыбки все же проскользнуть по его губам. Он тоже хотел помочь девушке, и хотел сделать так, чтобы все это безобразие прекратилось не меньше гения. – Я понимаю тебя, брат. Но вот знаешь, что я не понимаю? - он приглушил голос до вкрадчивого, изобличающего шепота, глядя на Донателло яркими, блестящими глазами, полными сосредоточенности, хмурясь чуть менее сурово. – Я не понимаю, что с тобой стряслось. Я не понимаю, что стряслось с Лео. Не понимаю, что с самой Моной. И так уж вышло, что единственные, кого я понимаю, это Рафаэль и Ниньяра с отцом. Как так вышло, что они единственные нормальные в доме, ума не приложу, но меня это изрядно раздражает, – он с шумом втянул воздух, когда боль в его руке вдруг вновь взвилась, заставляя его закусить губу и сжать ладонь в кулак, переведя взгляд на ровные белые полосы ложащихся слой за слоем бинтов.

− А знаешь, что бесит гораздо сильнее, чем наблюдать твои беспорядочные метания? – продолжил Майк, не слишком-то заботясь гладкости и деликатности своих слов, словно вместе с ними выдирая болезненные колючки и из себя самого, − Это то, что ты отделился от нас. Веришь, что должен все сделать сам. Будто ты вдруг выиграл чудесный приз и оказался в этом мире совершенно один, выйдя из нашей семьи. Будто это не ты, а Рафаэль в твоей шкуре, празднует день независимости, новых свершений, провозглашая все своим собственным в противовес нашему общему. И творит черте что, наплевав на нас. Вот только Рафаэль сидит дома и ведет себя куда большим братом, чем ты, - на этом его голос совсем затих, да и сам он чуть сгорбился, наклоняя бедовую голову ниже, почти касаясь плеча Донателло и некоторое время без движения глядя на то, как увеличивается его повязка, а пульсирующая боль словно погружается в ткань, закрывается, но не пропадает.

– Почему бы тебе не стать самим собой? Почему ты так легко забыл, что нас четверо? Не делишься своим грузом. Сходишь с ума. Бесишь этим. Как же наша командная работа? – если Дон в этот момент намеревался встать с постели и уйти, то он немного опоздал, так как Микеланджело, наконец, позволил себе проявить скрытые глубоко эмоции, упершись широким лбом в плечо гения и схватившись за его локоть здоровой рукой.

Свернутый текст

http://s3.uploads.ru/AF2Be.jpg

+3

6

Донателло слушал брата молча, не перебивая, низко опустив голову и продолжая сосредоточенно обматывать его руку бинтами, как если бы он всерьез вознамерился превратить Микеланджело в ходячую мумию. На самом деле, гений полностью контролировал этот процесс, просто внешне казался странно притихшим, если не сказать подавленным. Да, пожалуй, именно так он себя сейчас и ощущал. Подавленным. Беспомощным. Выбитым из колеи. Разбитым... Список можно было продолжать до бесконечности, только вот на Майка это не производило никакого особенного впечатления. Да и сам Донателло вовсе не стремился вызвать чью-то жалость или сострадание к собственной потрепанной персоне. Коли уж на то пошло, он уже достаточно наигрался ролью безутешного страдальца, которого все хотят обнять, подбодрить и угостить шоколадными кексами... Пришла пора взять себя в руки и втянуть сопли, а главное — выслушать всех тех, кого он успел вконец достать своим неадекватным поведением. Раф ему уже высказался, теперь, видимо, пришел черед Майки. И младший братец взялся за это дело с преогромным удовольствием: слова лились бесконечным потоком, и Донни не решался его прерывать. Да и что он мог на это ответить? Наконец-то, изобретателю предоставилась возможность взглянуть на происходящее глазами Микеланджело, да с такой пугающей ясностью, что по коже невольно пробежались мурашки. В какой-то момент, мутант даже прекратил перевязывать чужую руку, застыв в полной неподвижности и оцепенело глядя куда-то в темное пространство комнаты. Приглушенный свет ночника отбрасывал на его бледную, изнуренную физиономию глубокие и обманчивые тени, из-за которых было не так-то просто разгадать ее истинное выражение. Кажется, пока что она вообще ничего не демонстрировала, ровным счетом никаких эмоций, хотя в целом можно было с уверенностью утверждать, что гений оказался всерьез пристыжен словами весельчака, и даже более того. Как ни странно, но Рафаэль ночью говорил ему все то же самое — что гений чересчур отдалился от семьи, что он перестал мыслить логически и и совсем разучился действовать в команде... Не то, чтобы Донни не принял слова Рафа во внимание, наоборот, все сказанное саеносцом было усвоено и отложено на отдельную "полочку" в голове механика, для последующего детального обмозгования полученной им информации... но теперь он даже не пытался зарычать в ответ или в напряжении заметаться взад-вперед по захламленной комнатушке Микеланджело, спотыкаясь о разбросанные тут и там личные вещи брата и спеша объяснить, да нет же, доказать свою собственную точку зрения. Вместо этого он лишь еще больше сгорбил плечи и едва ли не ткнулся носом в перевязанное запястье Майки, непослушными пальцами затягивая более-менее крепкий узел поверх свежих бинтов. Забыл... отрешился... сходит с ума. Как ни странно, но Донателло был полностью согласен с этими жесткими, но совершенно справедливыми словами. Да, он и правда медленно, но верно ехал с катушек. Ему действительно нужна была помочь, просто чертовски необходима... до такой степени, что он был готов ползать на коленях перед братьями, униженно вымаливая у них прощения, лишь бы они только смогли вытянуть его из той страшной пучины отчаяния, в которой он увяз по самое горло.
Неожиданное прикосновение к собственному плечу заставило гения нервно вздрогнуть и приподнять голову, бросив недоуменный и какой-то даже затравленный взгляд на сидящего рядом Майка. Его здоровая рука крепко обняла локоть изобретателя, не позволяя тому подняться или даже просто высвободиться из чужой хватки. Несколько мгновений, Дон просто немо взирал на понуро склонившегося к его плечу весельчака, а затем... затем он просто устало прикрыл глаза и, в свою очередь, прижался лбом к веснушчатой макушке Микеланджело, с трудом проглатывая вставший поперек горла комок. Тот факт, что Майки первым сделал шаг навстречу долгожданному примирению, снял целый каменный пласт с души умника, значительно облегчив его состояние... Но, конечно, ему все равно было очень и очень непросто выдавить что-то в ответ, учитывая, как сильно путались мысли и болезненно ухало сердце в груди. Вот уже второй раз за сутки Донателло ощутил в себе растущую слабость, но на сей раз он заставил себя быть тверже и не превращать ситуацию в очередную драматическую сцену из разряда "подотри слезки бедному Донни" — Майки бы этого точно не оценил, да и сам гений отнюдь не считал себя таким уж конченным мямлей и слюнтяем. Просто... ситуация была по-настоящему тяжелой, да еще эти непроходящие переживания за Мону Лизу, а также страх за жизнь и здоровье братьев... К слову, о птичках. Приоткрыв глаза, Донателло осторожно накрыл ладонью здоровое предплечье Микеланджело, не то привлекая внимание младшего, не то просто силясь выразить ему свою признательность за эту крохотную поблажку, а может, и то, и другое сразу.
Я ни о ком не забывал, Майки, — пробормотал он, все также горбясь и тычась лбом в чужую лысину. — Мы по-прежнему одна команда, и я стараюсь это учитывать. Правда. Я ничуть не сомневаюсь в твоих способностях, или в способностях Лео и Рафа... вы здорово мне помогаете, и я благодарен вам за это. Но... — Донателло странно осекся и, не выдержав, едва заметно покачал головой. Он по-прежнему не спешил отстраняться, как-то беспомощно уставившись на мятые складки чужого одеяла и, кажется, даже не зная, как ему толком оформить свою мысль. — ...помнишь ту ночь, когда мы впервые столкнулись с мутировавшим Рене? Я еще сказал тебе, чтобы ты увел толпу ниндзя подальше от той проклятой крыши... Когда ты не стал отвечать на мои звонки, я решил, что, возможно, ты выронил черепахофон, или он вырубился, или еще бог знает что... Мы с Моной были сильно потрепаны, так что я решил оставить это до утра... и просто улегся спать. А на утро нас разыскал Раф... — голос все-таки предательски дрогнул, но гений, прокашлявшись, заставил себя продолжить. — Когда я узнал, что вас атаковал Лизард... я испугался. Он мог с легкостью убить вас всех, и единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что перед этим ему пришлось пережить падение с небоскреба. Я был виноват в случившемся, и в дальнейшем во мне поселилось сомнение. Я не был уверен, что кто-то сможет повторно пережить встречу с Рене. И когда он добрался до Моны... просто чудо, что он ее не прикончил. Я был уверен в том, что она мертва. Ее пропажа окончательно повергла меня в панику, я просто не знал, что мне делать и как быть дальше. У меня не было ни единой зацепки... но все вокруг ждали взвешенного решения, все были уверены, что я вмиг решу эту проблему, едва только как следует напрягу свои гениальные извилины. Я не машина, Майки, — оторвавшись, наконец, от брата, умник порывисто обхватил голову руками, упершись локтями в колени. Словами не передать, как ему было тяжело все это говорить... и как долго он копил это внутри себя. Получалось так, что он снова выкладывал свои проблемы на чужие плечи, но... Микеланджело был его лучшим другом, любимым младшим братом, особым доверенным лицом, как вам угодно... тем, кто мог выслушать и приободрить гения в любой ситуации. Не удивительно, что Донателло позволял себе в его присутствии гораздо больше, чем в разговоре с Рафаэлем и уж тем более с Леонардо, пускай они тоже были его братьями. И еще эта затяжная ссора, которая высосала из него все оставшиеся соки... Хотя, наверно, Микеланджело теперь уже и сам понял причину, по которым Дон наорал на брата в мастерской. И почему он так старательно отказывался от чужой помощи, а также не позволил весельчаку отвлечь Кожеголового. Теперь все, наконец-то, встало на свои места. Наверно, все, что ему оставалось, это просто... извиниться?
...мне жаль, что наша последняя миссия также закончилась провалом. Я правда старался... старался как мог. Прости, что подвел вас всех. Ты знаешь, я никогда этого не хотел.

+3

7

Прижимаясь горячечным влажным лбом к прохладному плечу Дона, Майк в напряжении ждал, как же брат отреагирует на его резкие слова. На его открытое осуждение и скверное настроение. Конечно, он понимал, знал, что ведет себя не так, как обычно, что изменился не в лучшую сторону, что стал грубым и едким, что никому от этого не легче, но просто не мог ничего поделать со своим раздражением и бессилием, его рождающим. Он ничего не мог сделать. Никак помочь, никак спасти. И не только он сам, а вся их команда. Команда гребанных неудачников. Об этом можно было рассуждать вечность.
Крепко сжимая локоть Донни, Майки надеялся удержать его, не дать уйти посреди разговора, в котором они оба так нуждались и для которого просто не находилось времени и места, потому что. Ну, потому что Мона Лиза. Дон примерным мальчиком выслушал все, что брат сказал ему и не произнес ни слова в ответ. Слышал ли он его? Судя по ровным слоям бинтов, ничто не сбило его концентрацию, раз повязка все глубже и глубже хоронила раны.

Where are we going
From here
Where do we go

Are we all blinded by fear
How do we know
How do we know

Where do we go
Where do we go
How do we know
Where do we go

Но вот Дон начинает говорить, и теперь приходит черед Микеланджело сидеть молча и слушать, старательно кусая губы, чтобы не сморозить сгоряча какую-нибудь вредную грубость, а дать гению выговориться в ответ. Услуга за услугу. Болезненно бормотание, прервать которое Майки боится, несмотря на все свое напряжение, звуком, движением. Донни бормочет, прижимаясь к нему лбом, уверяя, что все не так, как это видится младшему. Благодарит. Но всегда у него есть эти «но», и конечно же, это «но» звучит и сейчас. Пальцы раненной руки неприметно сжимаются, и если бы Донни мог видеть его лицо, он бы заметил, как углубилась непримиримая складка между его надбровных дуг. С этими своими «но» Донни как раз и ухитряется превратить все в сплошной бедлам. Но Микеланджело продолжает хранить молчание, подстрекая брата к продолжению. Не стесняйся, братишка, расскажи все, как есть. Возможно, это что-то прояснит.
Помнит ли он? Разумеется. Майк согласно моргает, и запоздало кивает головой, понимая, что Дон не смотрит на него. Рука продолжает болеть и он, сам не замечая, усиливает свою хватку на локте гения, беспокойно сгибая и разгибая пальцы свободной кисти. В этом коконе из белых бинтов его рука кажется защищенной, это даже приносило некоторое успокоение... Постепенно до него начинало доходить, к чему клонил брат и он придвинулся ближе, когда тот прерваться, чтобы откашляться. Голос Донателло, такой опустошенный, надтреснутый, вызывал в его душе запоздалое раскаяние. За то, что давил на него, за то, что не поддержал в момент кризиса. За то, что стал таким гавнюком невыносимым. Груз  чужой вины, которую взвалил лишь на свои плечи Донни, волей-неволей, а перекочевал на плечи Микеланджело, пока он вслушивался с дрожью в его речь, пристыженно опуская глаза и снова припоминая жуткие моменты из прошлого. Темнота, стена дождя, вспышки молний. Что Дон знает о той ночке, когда он повел за собой отряд ниндзя? Да ничего. И все же винит себя, не зная, что все было совсем не так страшно, как рисует его больное тревогой воображение. И та встреча с Лизардом. Что ж, действительно не лучший эпизод в их жизни, но, как и тогда, все их тяготы той ночи меркли просто с тем, каким к ним вернулся Донателло. И он еще смел говорить о том, что он виноват. Один. Что их бы всех убили, если бы не он. Надо ли говорить, что этими словами гений напрашивался на хорошую затрещину? Но вместо этого Майки почувствовал, как ни странно, но нежность. Щемящую сердце нежность по отношению к кому-то столь бестолковому, беспомощному, словно маленький брошенный котенок в ночную бурю. Наверное, таким и был Донни все то время, когда судьба саламандры еще не была им известна, и вместо поддержки он получал только тычки и смешки. Если вообще замечал это, конечно, живя в своем личном аду. Брата стало нестерпимо жаль, несмотря и на прозвучавшие жалобы и даже упреки... Почему-то Майк ощутил себя старшим, более мудрым и устыдился самого себя минутами ранее, когда рычал брату в лицо обвинения. Если бы только он сразу поделился с ним хотя бы долей своих мыслей, быть может, их конфликта бы и не было вовсе. Майк вздохнул и придвинулся вплотную к печально сгорбленному брату, обхватившему голову и мрачно взирающему куда-то в пол невидящими глазами. Как там было? Обнять и плакать? Неплохой план. Майки к нему приступил, поднявшись на кровати на колени и навалившись на  ребристый карапакс гения и обнимая его обоими руками, уложив на его плечо подбородок, прижимаясь мягкой щекой к его щеке.

− ….И все-таки ты сошел с ума, - глубокомысленно пробурчал он, подтянув брата чуток на себя, чтобы  поудобнее усесться на кровати. Ему хотелось прокомментировать каждое громкое заявление Дона, разуверить его в каждом сомнительном тезисе, но вместо этого просто обнимал его, ожидая, когда напряжение покинет ставшее почти деревянным тело.
− Ты гораздо лучше, чем думаешь, - ему ужасно хочется добавить про то, что брат разучился доверять им, но проглатывает упрек, прикрывая усталые глаза. Слишком многое, что мог бы сказать, было слишком похоже на продолжение уже прозвучавших обвинений. А ему не хотелось снова обижать брата, когда тот уже даже извинился. И все таки… Его губы изгибаются в ухмылке:
− И ты снова сделал это, - строго произнес он. От этого удержатся просто невозможно, - Ты снова взял все на себя. Оставь хотя бы немного самоедства для Лео, а? И, знаешь, по правде говоря..это мне стоит извиниться. Прости, что был хреновым братом.     

Where are we going
From here
Do we let go of all we know
Are we all blinded by fear

Where do we go when we let go
I feel I'm falling from here
Don't let me go

Is it the calling
We hear
We hear
How do
how do
We know

Отредактировано Michelangelo (2014-10-14 00:16:00)

+3

8

I need some sleep
It can't go on like this
I tried counting sheep
But there's one I always miss

Не только Донни изменился после той роковой ночи, когда судьба впервые свела черепашек в бою с мутировавшим Алонсо Рене. Странные, отчасти даже пугающие перемены коснулись их всех, в том числе и Микеланджело, некогда прежде самого жизнерадостного и оптимистичного члена их маленькой команды. Наверно, это была такая защитная реакция — выставлять шипы и язвить в ответ на любую фразу, а может, Майки просто выражал таким образом свое острое недовольство всеобщим поведением. Как бы то ни было, в последнее время его обычно невинные шуточки приобрели по-настоящему злой характер, пускай это не всегда означало прямое оскорбление или осознанную попытку унизить собеседника. Просто… их стало очень тяжело сносить, до такой степени, что братья начали осознанно избегать общества Микеланджело, а в его присутствии предпочитали угрюмо отмалчиваться, до тех пор, пока нервы не сдавали окончательно, и тогда между подростками разгоралась очередная ссора. Причем Майки, кажется, получал какое-то необъяснимое удовольствие от этих шумных склок, намеренно выводя оппонента из себя и таким образом улучшая свое собственное настроение… Это стало происходить настолько часто, что Донателло уже и забыл, какими теплыми и успокаивающими могут быть объятия шутника. Честно говоря, он ожидал чего угодно — ехидного фырка, очередного всплеска неодобрительного ворчания, быть может, даже отрезвляющего тумака, — но только не этого. Едва ощутив тяжесть чужого туловища на собственном карапаксе, гений тут же замер, широко распахнув глаза и продолжая неосознанно сжимать пальцами пульсирующие виски. Тело мутанта на несколько мгновений словно бы закаменело, но затем веревками натянутые мускулы медленно расслабились, и Дон, помешкав, осторожно улегся панцирем на грудь младшего черепашки, позволяя тому покрепче обхватить его руками. Ладони изобретателя бессильно упали ему на колени, но затем одна из них скользнула выше и осторожно улеглась поверх забинтованного предплечья Микеланджело: осторожнее, братишка, ты ведь помнишь, что тебе не следует напрягать эту рану?...

Everyone says I'm getting down too low
Everyone says you just gotta let it go
You just gotta let it go
You just gotta let it go

…И все-таки ты сошел с ума, — все верно, дружище. Он просто потерял разум. Иначе как еще объяснить тот факт, что он перестал ждать поддержки от своих близких? Донателло слабо усмехнулся, едва заметно покачав головой — "гораздо лучше", говоришь? Он бы поспорил с этим утверждением, но... вместо этого умник предпочел молча смежить веки и откинуться затылком на заботливо подставленное плечо Майки. Упоминание Лео вырвало короткий, неуверенный хмык из груди: неужели он и впрямь стал так похож на их вечно озабоченного лидера, имеющего привычку обвинять себя во всем подряд, начиная очередным провалом командной миссии и заканчивая приплюснутой формой земного шара? Донни слегка приоткрыл глаза, устало скользнув взглядом по противоположной стене помещения, плотно увешанной яркими плакатами с известными супергероями. Мужественные, ослепительно улыбающиеся лица вымышленных персонажей, в чьих взглядах светится твердая уверенность в абсолютной правильности принимаемых ими решений. В реальной жизни все гораздо сложнее: как выяснилось, у любого, даже самого логичного, на первый на взгляд, поступка, всегда имелись какие-то свои, далеко идущие последствия, которые не всегда можно было предсказать заранее. Донателло честно старался учесть всё, но это было не так-то просто. А уж когда в напряженный мыслительный процесс вмешивались посторонние эмоции... все становилось только хуже.
Вот бы хотя бы на один день перестать что-то чувствовать.
Однако, последующие слова весельчака вмиг заставили его отогнать прочь эти невеселые мысли. Пальцы изобретателя непроизвольно сжались вокруг запястья Микеланджело, выдавая его душевное состояние. Принесенные братом извинения оказались услышаны и немедленно с радостью приняты к сердцу. А разве могло быть иначе? Уголки губ чуть заметно дрогнули, сами собой приподнимаясь вверх — как же, все-таки, просто усомниться в любви близких, единожды столкнувшись с их прямым неодобрением... и немедленно избавиться от этого гадостного чувства, едва услышав слова опровержения из их уст. Неужели хватило всего пары глупых промашек и последовавшего за ними осуждения, чтобы он, Донателло, окончательно лишился веры в собственные силы и, таким образом, попытался отгородиться от семьи? Какая глупость, Донни, какая глупость. Не он ли сам еще совсем недавно убеждал Мону отказаться от принятого ею самоубийственного решения действовать в одиночку? Не было никакого "я справлюсь с этим самостоятельно", существовало только непоколебимое "мы сделаем это вместе". Пора было избавляться от этих чертовых сомнений... Даже несмотря на то, что Донателло по-прежнему испытывал дикий, почти неконтролируемый страх за жизни своих родных.

I need some sleep
Time to put the old horse down
I'm in too deep
And the wheels keep spinning 'round

Все хорошо, Майки, — негромко откликнулся гений, осторожно потершись о веснушчатую щеку брата — благо, тот сам радушно подставил ее под эти сдержанные нежности. — Я должен был сказать все это гораздо раньше... Сейчас я понимаю это как никогда ясно, — добавил он уже совсем тихо, по-прежнему крепко стискивая руку Микеланджело. Теперь, когда они вроде бы помирились, и Майк больше не пытался прогнать от себя старшего брата, а, наоборот, тесно прижимал его к себе, не желая отпускать, Донателло мог полностью расслабиться и, наконец, перестать корить себя за случившееся. Что он и попытался сделать, чуть поерзав и по-удобнее прислонившись панцирем к плечу брата. На душе все еще было неспокойно, но все тревоги постепенно отступали куда-то на задний план, сменяясь нарастающим умиротворением — все-таки, Майк был абсолютно прав, считая, что теплые обнимашки пойдут гению на пользу. Терапия и вправду давала результат: теперь Дон чувствовал себя гораздо лучше и мог, в кои-то веки, убрать это раздражающее, загнанное выражение со своего лица. Какое-то время в комнате царила уютная тишина, нарушаемая лишь звуками глубокого и размеренного дыхания подростков... Пока, наконец, Донателло вновь не подал голос, рискнув прервать это затянувшееся молчание. Ему совсем не хотелось этого делать, но ведь братья четко дали ему понять: он должен хотя бы изредка делиться с ними своими мыслями, даже несмотря на то, что в последнее время они все были зациклены преимущественно на бывшей студентке и ее зубастом лже-наставнике.
Я... думал о том, что произошло с Моной, — неловко начал Дон, заранее предчувствуя очередной всплеск напряжения: он знал, что братья уже порядком устали от этих бесконечных разговоров про саламандру. — В общем, — он постарался уложить свои многочисленные соображения в максимально четкий и лаконичный ответ, — то, что сделал с ней Лизард... это не должно продолжаться вечно. Без ежедневных инъекций блокирующего память наркотика, эта гадость должна сама вымыться из ее организма, и тогда, вероятно, она сможет что-нибудь вспомнить. Правда, я не уверен, как скоро это произойдет. Может, завтра, может, через несколько недель или даже месяцев... Я постараюсь сделать все возможное, чтобы к ней поскорее вернулись ее воспоминания, а до тех пор нам лучше пореже ее беспокоить. Очевидно, что Лизард успел как следует запудрить ей мозги, — тут уж Донни, не удержавшись, устало потер пальцами переносицу, — и теперь она считает нас чуть ли не самыми злейшими ее врагами. Ты, скорее всего, и сам уже это заметил. Пускай она как следует осмотрится и попривыкнет к нашему обществу. Главное, чтобы она не сбежала, пока никто не смотрит в ее сторону. Я хочу, чтобы ты тоже немного приглядывал за ней, пока я занят, — отняв руку от лица, изобретатель смущенно, но в то же время чуть ли не умоляюще покосился на сидящего рядом Микеланджело. Не слишком ли многого он от него требует? Раф бы точно послал его к черту за подобную просьбу. — Ты ведь сделаешь это для меня? Ничего особенного от тебя не требуется, просто следи, чтобы она не пыталась ускользнуть из логова — этого вполне достаточно, — он смолк, отведя взгляд в сторону и невидяще уставившись куда-то в темное пространство комнаты. Дальнейшие слова сами собой сорвались с языка, прежде, чем гений успел их остановить — как будто это вовсе не Донателло только что убеждал Микеланджело, что он обязательно вернет Моне ее утерянную память. На самом деле, у него отсутствовала всякая уверенность в завтрашнем дне. Он просто ставил перед собой конкретную задачу, а вот то, сможет ли он когда-нибудь ее достичь — вопрос по-прежнему открытый.
Как думаешь, она когда-нибудь вспомнит меня... нас?

Everyone says I'm getting' down too low
Everyone says you just gotta let it go
You just gotta let it go
You just gotta let it go
You just gotta let it go

+3

9

Несколько минут простой тишины прошли просто восхитительно. Майки мог ненадолго снова задремать , прижимая к себе  бестолкового запутавшегося брата. Больная рука постепенно успокаивалась после всех манипуляций, и почти его не беспокоила, так что. По сути, Майк вполне мог заслуженно отдыхать, ведь они, наконец, с  Доном, вроде как разрешили свой конфликт. Обменялись любезностями, попросили прощения и с чистой душой, казалось бы, можно уже и разойтись. Но Майк почти спал и ему было и так весьма неплохо.

Ну, или было, пока Донни снова не разбил тишину своим страдальчески свистящим голосом. Спросонья не сразу понял, о чем речь, Майки было распахнул глаза во внимании, а потом, осознав, о чем речь, снова заскучал, сник. Ну, что поделать, не вызывала у него эта тема  такого же ажиотажа, как у самого гения. Что и неудивительно, в  принципе, ведь это была больная тема Дона. Там было замешано его тонко чувствующее сердце, а Майки, хоть и всей душой переживал за Мону, не мог думать о ней двадцать четыре часа в сутки и всегда с одной и той же интенсивностью. Кроме того, ему элементарно не нравилось чувствовать себя из-за всей этой катавасии препагано, а только так и выходило, стоило только начинать вспоминать, и он всеми силами пытался избавиться от негативных чувств. Поэтому, хоть и в какой-то степени ожидаемая тема таки была поднята, радости никому не прибавила. Майки тяжко вздохнул, чувствуя, как неприятный осадок снова поднимается в его душе. Сколько уже можно, Донни? Гению можно только сочувствовать, он раз за разом добровольно лезет в этот ад и ворошит, ворошит без конца свои ошибки, чужие, неудачи, мысли о том, что было бы, «если». Его снова хотелось треснуть, но как-то не сильно. Понятно, что от собственного бессилья, ведь он был бесполезным, как и все остальные черепахи. Потому, что Донни был болен, и коллективный разум братьев пасовал перед такой проблемой. В чем-то проще было смириться с его сумасшествием. То, что говорил брат, было вполне понятно Майку, но младший молчал, без выражения глядя поверх его макушки в темноту. Не перебивал. Дону надо выговориться, поделится очевидными болячками. К сожалению, Майки не мог помочь брату ничем толковым, кроме собственных слов. Это переполняло его печалью и снова неясной, сердитой злостью на свое бессилье.

− Конечно, - хрипло ответил он. – Конечно, я присмотрю. Мы все заметили, что Мона…не доверяет нам. Да что там, она вполне ясно озвучила свое отношение! – в первые часы после ее «спасения» Майка вполне справедливо обижали слова ящерицы, ее шарахание от них, ну а потом, потом он унялся. Перестал нервировать ее и себя бесполезными попытками объясниться. Ее заморочили, это было ясно, как дважды два, а Майки, как уже не раз упоминалось, не любил чувствовать себя паршиво. Поэтому он постарался делать так, чтобы паршиво ему было по крайней мере не так сильно, как обычно, когда он пытался достучаться до саламандры или наблюдал попытки оного Дона. Ему с этим было проще, ведь он не был от нее без ума, как некоторые черепахи. И он философски стал ожидать, когда либо Мона все вспомнит, ибо Дону это надоест и он отпустит девушку, ведь, как Майки полагал, теперь ей было нечего опасаться. Если она стала союзником Рене и этого клана Фут, то опасности реальной ей больше не было.  Что же до планов превратить всех человеков в мутантов. Ну, с этим они могли побороться и сами, разве нет? Хотя Майка эта перспектива не так ужасала, как остальных. Ну, будет больше мутантов в их городе, так, значит, и друзей может стать больше. Всегда страдающему от недостатка новых морд в своей жизни, младшему казалось привлекательной идея обзавестись еще товарищами.

− Если ты говоришь, что приложишь тьму усилий, чтобы добиться этого, то так оно и будет, - он слабо улыбнулся,  вслушиваясь в потерянное бормотание совсем уж сникшего Донателло. Решительно усилил хватку своих обернутых вокруг брата рук и качнулся, прижимая брата к себе сильно-сильно. – Я не знаю ни одной штуковины, что ты не смог бы починить. Не знаю ни одной загадки, от которой ты бы отступился, не разгадав. Я верю, что Мона обязательно, вспомнит тебя, - он не сказал «нас» умышленно. К чему прятать ему известные доновы приоритеты? Он в первую очередь желал, чтобы вспомнили его. Можно ли его за это упрекать? Непривычные к этому черепахи это делали, пока не понимая чувств гения. Но старались перешагнуть свое недовольство.

− Ведь ты сделаешь все, чтобы она смогла, разве нет? Мона не слепая, она видит, что не все так, как ее научили там. Что мы вовсе не такие изверги. Ну, может, только Раф… - Майк, неожиданно даже сам для себя, хихикнул. Отношения Рафа и Моны и в  лучшие времена были весьма далеки от чудесных и сейчас мало чем отличались от прежних стандартов. Разве что Рафаэль ведет себя посдержаннее. Немного помолчав после этого смешка, Майки снова задумчиво нахмурился, продолжая в какой-то степени укачивать брата в своих объятиях и глядя в темнеющий потолок.
− Я даже допускаю мысль, что, если она так и не..вспомнит, как все было на самом деле. То поймет. Просто нужно ей дать время. Она поймет нас, поймет все по мельчайшим деталям. Она ведь такая же умная, как ты, верно? Она замечает. Она думает. Она в итоге сообразит, что ее обманули! Я верю в это!

Отредактировано Michelangelo (2014-11-26 02:13:23)

+3

10

Рука Майка не давала ему покоя: лежащая поверх бинтов ладонь изобретателя то и дело рассеянно поглаживала свежую повязку, как если бы это едва ощутимое прикосновение могло каким-то образом унять чужую боль. Наконец, он заставил себя передвинуть лапу поближе к локтю Микеланджело, чтобы не тревожить лишний раз его раны — да так и замер, молчаливо, но внимательно выслушивая подчеркнуто оптимистичную речь брата. Разумеется, Майки говорил все это лишь затем, чтобы хотя бы отчасти унять тревогу и страх, вот уже которые сутки не выпускающие Дона в своих холодных, липких объятий... И ему это прекрасно удавалось. Теперь Донателло  чувствовал себя намного лучше; более того, он даже негромко рассмеялся в ответ на одну из последних реплик брата, ту самую, что касалась Рафаэля. Хорошо, что последний не слышал их разговора, иначе к боевым "отметинам" на теле шутника наверняка прибавилась бы парочка внушительных синяков. Скорее всего, на затылке или лбу, хотя помимо этого существовал еще вариант с пластырем на ягодице. Взгляд умника заметно потеплел, когда он вновь приподнял голову и вот уже во второй раз расслабленно облокотился о пластрон Микеланджело. Объятия последнего, кажется, становились все крепче, но Донни совсем не возражал. Напротив, его вполне устраивало такое положение дел. Между ними всегда существовала какая-то особая, ни на что не похожая связь, при помощи которой они словно бы обменивались друг с другом недостающей энергией. Когда один из них чувствовал усталость или просто нуждался в поддержке, второй немедленно приходил ему на помощь. Обычно в роли бесплатного раздатчика выступал Микеланджело, хотя временами случалось наоборот, и тогда уже сам Дон с лихвой возвращал ему долг... Гению оставалось лишь мысленно понадеяться на то, что Майки, в отличие от старшего брата, не станет попадать в такую ситуацию, когда уровень его жизненной энергии упадет почти до нуля — а может, даже уйдет в минус, как это произошло с Донателло. Ему бы этого совсем не хотелось. Хотя бы потому, что увидеть разбитого или потерявшего надежду Микеланджело было бы еще более странно, нежели по уши втрескавшегося изобретателя, не спавшего больше двух ночей и теперь вялой тряпочкой распростершегося на чужом пластроне.
...к слову, о сне. Гений совсем не чувствовал себя выспавшимся, и, кажется, был готов задремать в любой удобный момент — а момент, надо сказать, был удобным целиком и полностью. Хоть прямо сейчас заваливайся на бок и сгребай подушку под голову, пока хозяин кровати не успел пинком выгнать тебя обратно в коридор... Донни осторожно пошевелился в объятиях весельчака, но быстро понял, что так просто его уже не отпустят. Возможно, Майки именно этого и добивался: а как еще уложить спать такого упрямого барана, каким являлся его многострадальный брат-вундеркинд? Осознав, что ему, можно сказать, гостеприимно предлагают остаться в чужой комнате, гений решил не рыпаться, а, наоборот, воспользоваться этим приглашением. Честно говоря, он сильно сомневался, что стал бы ложиться обратно, не останься он вместе с Микеланджело: почти наверняка найдутся какие-то важные дела, вроде очередной перевязки или попытки разговора с Моной... Хотя, последняя все равно крепко спала под бдительным присмотром Ниньяры, и вряд ли собиралась просыпаться в ближайшие несколько часов — учитывая, как много снотворного она выпила накануне. Если бы Донни знал, какой сюрприз ему сегодня преподнесут эти две особы, он бы точно не стал расслабляться, а немедленно рванул бы "спасать" саламандру из коварных лап хвостатой куноичи, но... Эта история совсем другого плана и характера, а сейчас умник мог немного передохнуть и прогнать все тяжелые мысли из своей гудящей, точно пчелиный улей, головы. Безусловно, это была хорошая затея. Просто отличная.
Ты прав, — его веки снова опускаются, а сам Дон ощутимо обмякает в крепких руках Микеланджело, показывая, что он понял намек. Брат осторожно ерзает, принимая более удобную для них двоих позу, и подросток старается ему не мешать — только лишь покрепче обнимает чужой локоть, явно не собираясь отпускать его ближайший час или два. — Она умница... Намного большая умница, чем был я все это время. Мне правда очень жаль, Майки... — бормотание изобретателя потихоньку становится невнятным и слабым, как если бы он засыпал "на ходу". Так оно и было, усталый рассудок с охотой погружался в глубокую дрему. Короткий, но полноценный сон без каких-либо картинок и видений, долгожданный отдых для переутомленного черепашьего рассудка. Наверняка и сам Микеланджело был рад поспать лишний час или даже два, а то и до самого обеда. Едва подумав об этом, гений снова дернулся, приподнимая голову и распахивая глаза — но лишь на мгновение, чтобы поискать взглядом часы. Им нельзя было спать слишком долго.
Поставь будильник, хорошо? — он вновь закрывает глаза, теперь уже окончательно — все, сил нет больше терпеть эту сонливость. Майки что-то негромко ворчит в ответ, не то успокаивая не в меру озабоченного брата, не то ругая того за лишние телодвижения, а может, и то, и другое сразу. Дон его уже не слышит, свесив голову набок и мерно дыша, как подобает крепко спящему человеку... мутанту. И на сей раз не требуются никакие кексы напичканные снотворным — этот здоровенный лоб проваливается в сон практически мгновенно, как младенец.
В конце концов, у каждого организма имеется свой предел.

+2


Вы здесь » TMNT: ShellShock » II игровой период » [С2] Nothing In Our Way